Страница 41 из 56
— Он говорит, мать вытолкнула.
— Значит, помогла.
Савея посмотрела на него. В глазах мелькнуло что-то похожее на усталую улыбку.
— Я попросила воду Тарвы. Обычной водой можно омыть тело. Речной — позвать то, что ещё не решило, куда ему идти.
— Ты позвала меня обратно?
— Попыталась.
Она взяла чашку. Окунула пальцы в воду. Капля сорвалась на стол и осталась круглой, не растекаясь по дереву.
— Имя выбрала мать, — продолжила Савея. — Произнесла один раз. Я повторила над водой.
— И что произошло?
— Ничего. Ты не вдохнул.
Она поставила чашку и достала рушник. Под последним плотным сгибом появилось имя Арена. Оно отличалось от остальных: неровные буквы, стежки, то красные, то почти чёрные, и узор вокруг, похожий на узел. Одна линия обрывалась, не доходя до конца совсем немного.
— Я начала закреплять имя за родом, — сказала Савея. — Так делают на девятый день, после того как ребёнок прожил первые дни.
— А ты сделала это в первую ночь.
— Да.
— Это запрещено.
— Да.
В её голосе не было оправдания. Савея давно приняла собственную вину и не нуждалась в чужом суде.
— Почему не закончила узел?
Савея коснулась обрыва ногтем.
— Потому что не могла.
— Ты сказала Альне, что оставила его Тарве.
— Оставила.
— Зачем?
Она повернулась к окну. Солнце поднялось выше, свет прошёл по её лицу, столу и тёмным нитям.
— Имя нужно было связать с живым берегом: с родом, с тем, что удержит ребёнка, если он снова начнёт уходить.
— Почему не привязала к матери?
— Она уже держала тебя.
— К отцу?
— Он стоял за дверью и был уверен, что ты умер.
Арен сжал челюсть.
— Дело не в этом, — сказала Савея. — Нельзя выбирать якорь за другого человека.
— Но ты выбрала имя.
— Имя выбрала мать. Я только произнесла.
— А узел?
— Я начала его. Закончить должен был род или Тарва. Если бы затянула сама, связь прошла бы через меня. Пока я жива — держала бы. А потом оборвалась бы или забрала тебя вместе со мной.
В доме стало тихо. Арен посмотрел на промежуток в узоре, который двадцать четыре года никто не считал важным.
— Поэтому ты остановилась.
— Поэтому оставила один стежок открытым.
— И попросила Тарву закончить?
— Не словами.
Она подвинула чашку ближе.
— Вода понимает не только слова.
— Эйра говорит похоже.
Савея сразу подняла голову.
— Эйра?
— Хранительница.
— Ты знаешь её имя.
— Да.
— И она говорит с тобой.
— Да.
Повитуха долго смотрела на него. Взгляд стал тяжелее.
— Потом, — сказала она.
— Что потом?
— Сначала рушник.
Савея развернула нижний край ткани. Имя Альны появилось ниже имени Арена — не рядом. Часть букв шла отдельной тонкой линией, а последний стежок поднимался вверх и входил в незавершённый узор.
Арен наклонился ближе. Теперь он видел то, чего не заметил в детстве: имена не стояли рядом. Одно продолжало другое.
— Это и есть узел?
— Его часть.
— Почему имя Альны входит в твою линию?
— Не знаю.
— Когда оно появилось?
— Не знаю.
— Ты видела рушник после моего наречения?
— Видела.
— Имени не было?
— Не было.
— После рождения Альны?
— Рушник лежал в сундуке.
— Но ты была на её наречении.
Савея посмотрела на него резко.
— Откуда знаешь?
— Альна сказала.
— На её наречении использовали полотно её семьи. Этот рушник находился у твоей матери.
— Значит, имя могло появиться, пока ткань лежала в сундуке.
— Могло.
— Само?
— В этом мире мало что появляется само.
Арен почувствовал раздражение.
— Я пришёл за ответами.
— И получил.
— Половину.
— Больше, чем было вчера.
Он откинулся назад. Скрипнул стул.
— Почему все говорят так, будто это должно меня успокоить?
Савея подняла глаза.
— Потому что ты хочешь за одно утро понять то, чего мы не поняли за двадцать четыре года.
— Вы могли хотя бы рассказать, что не поняли.
Она не стала спорить.
— Могли.
Ответ остановил его сильнее оправдания.
— Почему молчали?
Савея провела ладонью над тканью, не касаясь.
— Сначала боялись.
— Чего?
— Что обряд не удержит тебя надолго. Что если снова разворачивать рушник, произносить имя, искать смысл — связь ослабнет.
— Потом?
— Потом ты рос.
— И стало удобно.
— Да.
Она сказала это спокойно. Без попытки сделать себя лучше.
— Когда умерла мать, имя Альны увидели впервые, — продолжила Савея. — Родные сразу нашли объяснение. Будущий брак. Благословение Тарвы. Судьба.
— А ты?
— Я сказала, что это не похоже на свадебный знак.
— Кому?
— Велару. Твоей тётке. Родителям Альны.
— И?
— Они услышали то, что хотели.
Арен вспомнил Эйру. Живые часто придумывают объяснение раньше, чем задают вопрос.
— Ты могла настоять.
— Могла.
— Но не стала.
— Не стала.
Савея замолчала. За окном скрипнула телега. Кто-то позвал ребёнка. Велин окончательно проснулся.
— Почему?
Повитуха посмотрела на имя Арена.
— Потому что ты был жив.
— И этого оказалось достаточно.
— Тогда — да.
Савея взяла чашку и поставила рядом с тканью.
— Я смочу только край, вдали от имён. Посмотрим, отзывается ли рушник на воду.
Арен напрягся.
— Ты уверена?
— Нет. Поэтому узла не коснусь.
Она окунула пальцы и стряхнула несколько капель на вышитую волну у края. Они впитались быстро.
Сначала ничего не произошло. Потом тёмные нити изменили цвет, будто утренний свет постепенно вытаскивал наружу то, что пряталось в ткани. Красные стежки вокруг имени Арена стали тёмно-зелёными, линия от имени Альны проступила яснее. Она действительно входила в незавершённый узел, но не замыкала его: между последним стежком и первой буквой имени Арена оставался крошечный промежуток.
Савея наклонилась ближе, и её дыхание стало тише.
— Что? — спросил Арен.
Она не ответила. Провела ногтем вдоль тёмно-зелёной нити.
— Последний раз промежутка не было.
— Когда ты видела?
— После смерти твоей матери.
— Значит, узел открылся.
— Или никогда не был закрыт полностью.
— Что это меняет?
Савея не ответила.
Вода в чашке пошла кругами.