Страница 40 из 56
— Точно.
Нира протянула руку, коснулась черенка кончиками пальцев и сразу отдёрнула, будто ждала ожога. Потом всё-таки взяла ложку. Ничего не произошло: ни голоса, ни движения воздуха. Только её лицо изменилось, и на миг она снова стала маленькой девочкой, лежащей в жару, пока мать сидит рядом и каждый день ставит новую зарубку.
— Она сделала эти отметины, когда я болела, — сказала Нира. — Три дня жар не спадал.
— Знаю.
Она подняла глаза.
— Откуда?
Арен помедлил.
— Мне рассказала та, кто нашла ложку.
— Она знала мать?
— Увидела то, что вещь ещё помнила.
Нира долго смотрела на него, но дальше спрашивать не стала. Потом провела большим пальцем по зарубкам.
— Я думала, она держала ложку потому, что уже путалась.
— Возможно, вспоминала тебя маленькой.
— Она всегда помнила меня маленькой.
В голосе появилась слабая улыбка.
— Даже когда я родила Рина, спрашивала, не рано ли мне брать его на руки.
Ребёнок снова зашевелился. Нира качнула его и открыла дверь шире.
— Зайдёшь?
— Не могу. Савея ждёт.
— Зачем?
Арен не хотел, чтобы Велин узнал о рушнике раньше, чем он сам поймёт, что на нём.
— По делу.
Нира не стала спрашивать. Она посмотрела на ложку ещё раз.
— Спасибо.
— Не мне.
— А кому?
Арен подумал об Эйре. О Лайне. О Тарве, смывшей с дерева голос Мейны.
— Реке, наверное.
Нира тихо усмехнулась.
— Мать не любила, когда благодарили реку вместо людей.
— Почему?
— Говорила, Тарва и без того знает, что сделала.
Дверь закрылась. В доме Ниры скрипнула половица, Рин проснулся и захныкал. Нира что-то тихо сказала ему, потом звякнула посуда. Жизнь продолжалась. Ложка вернулась туда, где теперь должна была лежать.
Арен направился к Савее. Её дом стоял ближе к лесу, в стороне от главной дороги, — низкий, тёмный, с крышей, почти полностью покрытой мхом. Возле крыльца сушились пучки трав, на плетне висели перевёрнутые чаши. В узких грядках росли незнакомые растения: серебристые листья, тёмные стебли, мелкие белые цветы, закрывавшиеся от солнца. У двери лежал плоский речной камень с вырезанной волной.
Арен постучал по косяку.
— Если уже вошёл во двор, поздно делать вид, что спрашиваешь разрешения, — сказала Савея из дома.
Он переступил порог. Внутри оказалось светлее, чем он ожидал. Узкое окно выходило на восток, и утренний свет падал прямо на большой стол. Там лежали нож, моток белой нити, свежие листья и глиняная чашка с водой. На балках сушились корни, возле стены стоял шкаф с банками — некоторые были подписаны, на других оставались знаки, понятные только Савее. В доме пахло полынью, горячей золой и чем-то горьким.
Савея стояла у печи — невысокая, сухая, в простой серой рубахе. Волосы были убраны под тёмный платок. Она не выглядела старше Велара, пока не поворачивалась к свету: тогда становились видны глубокие линии у глаз и тонкие шрамы на пальцах.
— Один пришёл? — спросила она.
— Как велела.
— Рушник принёс?
Арен достал свёрток. Она не протянула руку.
— Положи на стол.
Он положил. Красная тесьма в утреннем свете казалась слишком яркой.
— Кто развязывал?
— Никто.
— Велар?
— Только достал из сундука.
— Что рассказал?
— Что видел воду. Что ты велела ему выйти. Что после я начал дышать.
Савея села напротив.
— Велар запомнил то, что мог вынести.
— А остальное?
— Остальное осталось у женщин в доме.
— Моей матери уже нет. Поэтому я спрашиваю тебя.
Савея посмотрела на свёрток не как на старую ткань, а как на вещь, способную ответить вместо неё.
— Альна уже рассказала тебе достаточно.
— Для одной ночи — возможно. Для двадцати четырёх лет — мало.
Она подняла глаза.
— Говоришь как отец.
— Он бы сейчас спорил.
— Поэтому я и велела прийти одному.
Арен сел. Стул под ним скрипнул. За окном прошёл ветер, и листья в грядке коснулись стены.
— Почему ты назвала меня до срока?
— Потому что умирал.
Ответ прозвучал сразу. Без попытки сделать его мягче.
— Что именно произошло?
Савея не стала говорить. Сначала развязала тесьму. Пальцы двигались медленно. Один узел. Второй. Третий.
Красная лента упала на стол.
— До девятого дня ребёнка не называют перед Тарвой, — сказала Савея. — В доме его могут звать сыном, дочерью, малышом. Могут выбрать имя, но река не должна его услышать.
Она развернула первый слой ткани. Рушник был длинным, из плотного льна, потемневшего от времени. По краям шла вышивка: узкие линии, переплетённые листья, речные волны. Когда-то нити могли быть зелёными и красными, теперь все стали тёмными.
— Почему девять дней?
Савея провела пальцем вдоль вышитой волны.
— В первые дни тело ребёнка уже здесь, а имя ещё не закреплено за родом. На девятый день младенца омывают водой Тарвы, заворачивают в родовой рушник и впервые называют перед рекой: «Прими нового живого. Запомни его имя и не зови прежде срока».
Арен повторил про себя последние слова.
Не зови прежде срока.
— Чтобы река знала, кого вернуть?
— Если человек окажется между берегами.
— Меня вернула.
— Потому что имя у неё уже было.
Савея развернула ещё один слой. Вдоль вышитой волны проступили имена — одни почти стёрлись, другие оставались ясными, хотя принадлежали людям, умершим задолго до рождения Арена. Имя Велара было вышито тёмно-красной нитью, рядом — имя матери.
Арен наклонился и хотел коснуться ткани, но Савея остановила его взглядом.
— Пока не трогай.
— Почему?
— Потому что рушник ещё сложен.
— И что?
— Когда имеешь дело с тем, чего не понимаешь, лучше сначала не трогать.
— Очень удобно.
— Удобнее, чем потом исправлять.
Она продолжила разворачивать рушник. С каждым новым слоем ткань становилась светлее, будто долго хранила внутри себя утро.
— Твоя мать потеряла двух детей, — сказала Савея. — После второго перестала говорить о следующем.
— Но родила меня.
— Люди часто говорят одно, пока не проходит боль.
Савея положила ладони на ткань.
— Ты появился до рассвета. Слабый. Маленький. Сердце билось, но дыхания почти не было. Потом остановилось и оно.
Арен слушал спокойно. Словно речь шла о другом человеке.
— Мать держала тебя и не отдавала.
— Велар сказал, ты выгнала его.
— Я велела выйти.