Страница 38 из 56
В его голосе не было злости, только правда.
— Я уже дважды держал детей, не доживших до имени. В третий раз решил заранее не надеяться.
Арен часто слышал, как Велар говорит об усталости и раздражении. О страхе — никогда.
— Что было потом?
— Я стоял во дворе.
— Долго?
— Не знаю.
Велар снова сел.
— Когда за дверью умирает ребёнок, время идёт неправильно. Слышишь, как вода льётся в чашу, как Савея двигает лавку, как плачет мать. Потом всё затихает, и уже не понимаешь, прошло мгновение или вся ночь.
Арен слушал, и дом вокруг казался другим. Те же стены, балки, стол, за которым они ели каждый день, — но теперь в каждом углу оставалось чужое ожидание. В этом дворе Велар двадцать четыре года назад ждал, услышит ли сын первый крик.
— Ты слышал имя?
— Нет.
— А когда понял, что я жив?
Отец посмотрел на его лицо.
— Савея открыла дверь и сказала принести чистое полотно.
— И всё?
— Потом ты закашлялся.
Велар чуть улыбнулся.
— Не закричал. Просто закашлялся, будто был недоволен, что тебе мешают.
Арен представил маленькое тело на руках матери. Савею над чашей с водой Тарвы. Имя, произнесённое в комнате, где его не должен был слышать никто, кроме реки.
— Почему ты никогда не рассказывал?
— Что именно? Как ты едва не умер? Как твоя мать девять дней не выпускала тебя из рук? Как я каждое утро проверял, дышишь ли ты?
Велар говорил тихо, и от этого слова звучали тяжелее.
— Ты рос, ел, орал по ночам. В три года укусил жеребёнка. Я решил, что этого достаточно.
— Недостаточно.
— Теперь вижу.
Некоторое время они молчали. В печи снова треснуло полено. Арен потянулся к кружке и только потом вспомнил, что она пуста.
— Савея велела принести семейный рушник.
Отец сразу посмотрел на старый сундук у дальней стены — невысокий, тёмный, с железными накладками. После смерти матери его почти не открывали. Велар хранил там её зимнюю шаль, две рубахи, деревянную коробку с иглами и вещи, которыми никто больше не пользовался.
— Зачем? — спросил он.
— Хочет посмотреть.
— Она его уже видела.
— Давно.
— Что ищет?
— Не сказала.
Арен поднялся.
— Где ключ?
Велар не ответил.
— Отец.
— Не торопись.
— Она ждёт утром.
— До утра ещё есть время.
— Именно поэтому хочу достать сейчас.
Велар посмотрел на сундук. Потом на сына.
— Ты понимаешь, что там имя твоей матери?
— Да.
— И имена всего рода.
— Да.
— Это не обычное полотно.
— Я знаю.
— Нет.
Отец покачал головой.
— Ты видел его один раз. На похоронах. И был слишком мал, чтобы понять.
— Тогда объясни.
Велар провёл ладонью по бороде.
— Рушник использовали при наречении всех в нашей семье. На нём имена тех, кого Тарва приняла к живому берегу. И тех, кого потом узнала ушедшими.
— Но не первых детей.
— Нет.
— Потому что они не дошли до девятого дня.
— Да.
— Моё имя появилось раньше.
— Если Савея сказала правду.
— Ты ей не веришь?
— Верю, что она спасла тебя. Остальное хочу услышать от неё.
Велар достал ключ из-за пояса, но не отдал сразу.
— Когда твоя мать умерла, женщины принесли рушник для погребального обряда. Тогда мы впервые увидели имя Альны.
— До этого его не разворачивали?
— Нет.
— Семь лет?
— Он лежал в сундуке.
— А на моём обычном наречении?
Отец задумался.
— Савея держала его сложенным. Сказала, что ткань уже знает имя.
— И никто не спросил, что это значит?
— После двух умерших детей мы делали всё, что она говорила, даже если не понимали.
Он положил ключ на стол. Арен взял его. Металл был тёплым от руки отца.
Замок открылся тяжело. Петли скрипнули, и оба невольно посмотрели на дверь, будто в доме мог проснуться кто-то ещё. Из сундука пахнуло сухой тканью, полынью и старым деревом.
Сверху лежала шаль матери. Арен помнил её на плечах, но уже не мог сказать, какого цвета она была новой. Теперь ткань выцвела почти до серого, по краю распустились несколько стежков. Он осторожно коснулся шали. Под ней лежали две рубахи, мешочек с нитками и деревянная коробка с потемневшей крышкой.
Рушник находился на самом дне. Свёрнутый в плотный узкий валик и перевязанный красной тесьмой.
Арен протянул руку. Велар поймал его за запястье.
— Не разворачивай здесь.
— Почему?
— Савея велела не раскрывать его без воды Тарвы.
— Когда?
— На похоронах, после того как нашли имя Альны.
— Почему не сказал раньше?
— Потому что никто не собирался снова его раскрывать.
Арен посмотрел на тесьму. Красный цвет почти не потускнел.
— Но семьи решили, что это знак будущего брака.
— Решили.
— Не понимая, что именно видят.
— Да.
— Кто решил первым?
Отец сжал губы.
— Твоя тётка.
— У меня была тётка?
— Была. Умерла через две зимы после матери.
— Что она сказала?
— «Теперь он точно останется». А потом — что Тарва поставила ваши имена рядом не просто так.
— А Савея?
— Сказала, что знак не похож на свадебный. Но все услышали только то, что хотели.
— Тогда это казалось очевидным?
— Да.
— А сейчас?
Велар посмотрел на рушник.
— Сейчас я уже не знаю, что очевидно.
Арен осторожно поднял свёрток. Ткань оказалась тяжелее, чем выглядела, — не от сырости, а словно вместе с полотном он держал всё, о чём в доме молчали двадцать четыре года.
— Я пойду с тобой, — сказал Велар.
— Савея велела прийти одному.
— Мне всё равно.
— Ей — нет.
— Это касается моего сына.
— Сына, который вырос.
— Для отца это ничего не меняет.
Арен затянул тесьму крепче.
— Если придём вдвоём и ты начнёшь требовать ответы, Савея закроет дверь.
Велар хотел возразить, но остановился: повитуху он знал слишком хорошо.
— Тогда вернёшься и расскажешь всё.
— Расскажу.
— Не часть.
— Всё.
Отец закрыл сундук. Крышка легла тяжело.
— Почему ты согласился на наш брак с Альной? — спросил Арен.
Велар не сразу понял.
— Я не соглашался.
— А кто?
— Все.
— Удобно.
— Когда двое детей растут рядом, семьи начинают говорить.
— А рушник сделал разговоры увереннее.
— Да.
— Ты хотел, чтобы мы поженились?