Страница 15 из 56
Рин снова заплакал. Альна поправила ткань у его лица.
— Мейна собиралась на праздник?
— Нет. Хотела сварить Нире кашу и остаться с ней. Все решили, что она просто устала.
Из дома вышла Нира.
Она была похожа на мать: невысокая, крепкая, с густыми тёмными бровями. Теперь лицо осунулось, а глаза казались слишком большими.
— Велар.
Отец подошёл к ней.
— Поможешь с лавкой? Хейна велела положить мать ближе к окну.
— Конечно.
Арен пошёл следом.
В доме пахло холодной золой, молоком и пригоревшей крупой.
Мейна лежала у печи на сложенном вдвое одеяле. Её накрыли до груди светлым полотном. Лицо было спокойным, словно старуха ненадолго прилегла и вот-вот откроет глаза, чтобы спросить, почему в доме столько людей и кто позволил им топтаться в сапогах.
Правая рука Мейны оставалась сжатой.
Возле печи стоял горшок. Каша почернела по краям.
Нира открывала сундук.
— Что ищешь? — спросил Велар.
— Ложку.
— Какую?
Нира посмотрела на него с недоумением.
— Маленькую. Отцову.
Арен помнил эту ложку.
Потемневшее дерево, плоскую чашу и три неглубокие зарубки на черенке.
Когда ему было восемь, Мейна ударила ею по пальцам за попытку украсть ягоду из горячей каши. Потом сама положила в его миску две.
— Она всегда возле печи лежала, — продолжила Нира. — Вчера я видела.
Велар осмотрел пол.
— Может, закатилась.
— Она не могла закатиться. Мать держала её, когда мешала кашу.
Нира подошла к телу и осторожно коснулась сжатой руки.
— Я думала, она здесь.
Ложки не было.
Арен посмотрел на остывший горшок.
Ему вдруг вспомнилась река. Не девушка — только тёмная вода и тихий деревянный стук, которого на самом деле не было.
Он прогнал мысль.
— Сначала лавка, — сказал Велар. — Потом поищем.
Они вынесли из дома узкую лавку и внесли широкую. К ним присоединился Тевен, но Нира почти сразу отправила его обратно к ребёнку.
— Я могу помочь, — сказал он.
— Помоги Альне.
— Она и сама…
— Тевен.
Он послушно вышел.
Велар взялся за один край лавки, Арен — за другой.
Когда Арен поднял лавку, порез снова отозвался болью.
Он невольно изменил хват.
— Поставь, — сказала Альна из дверей.
— Уже несём.
— Арен.
— Что?
— Руку покажи.
— Потом.
Она смотрела на него без улыбки.
Арен всё-таки поставил лавку.
— Это просто порез.
— Тогда тебе нечего скрывать.
Она передала ребёнка Тевену. Тот принял сына так осторожно, будто ему вручили горячую чашу.
Альна подошла и протянула ладонь.
Арен положил на неё свою руку.
Её пальцы были прохладными.
Альна осмотрела порез.
— Края тёмные.
— В воде грязь.
— Ты был у Хейны?
— Ещё нет.
— Велар сказал тебе утром.
— Все сегодня знают, что мне сказал Велар?
— Нет. Только те, кто слышал, как он говорил это посреди двора.
Она осторожно нажала рядом с раной.
Арен дёрнул пальцами.
— Не болит? — спросила она.
— Теперь болит.
— Значит, ты всё ещё живой.
Она отпустила его руку.
Арен хотел улыбнуться, но Альна уже смотрела на Тевена.
Тот держал Рина неправильно: голова ребёнка запрокинулась, и Альна сразу поправила его руки.
— Поддерживай здесь.
— Я поддерживаю.
— Ты держишь пелёнку.
— Они одинаково маленькие.
— Ребёнок шевелится.
— Поэтому сложнее.
Несмотря на тяжёлый день, Арен усмехнулся.
Тевен услышал.
— Смешно тебе.
— Немного.
— Подержи сам.
— Не надо, — сказала Альна одновременно с Ареном.
Тевен тяжело вздохнул.
— Мейна тоже считала, что я не умею.
— Мейна считала, что никто не умеет, — ответил Арен.
На лице Тевена появилась короткая улыбка, сразу сменившаяся болью.
— Она бы сейчас сказала, что мы все стоим не там.
— И окно открыто слишком широко, — добавила Альна.
— И каша пригорела, потому что Нира выбрала плохую крупу.
Из дома донёсся голос Ниры:
— Я слышу!
— Значит, всё правильно, — сказал Тевен.
На несколько мгновений стало легче дышать.
• • •
Работы оказалось много.
Нужно было принести воду из Тарвы для омовения, отправить Сейлу к родственникам Мейны, подготовить полотно, освободить место возле окна, найти свечи и решить, кто останется ночью рядом с телом.
Жизнь Мейны закончилась, но её смерть сразу создала десятки дел для живых.
Арен с Веларом носили воду и переставляли мебель. Торен ушёл помогать мужчинам на родовом холме. Илвен сначала стоял у ворот, не зная, куда себя деть, а потом молча взял топор и начал чинить расшатанную ступеньку.
Никто его не просил.
Тевен каждые несколько минут заходил в дом, смотрел на Мейну и снова выходил.
Альна оставалась рядом с Нирой.
Она держала Рина, находила чистое полотно, заставила Тевена съесть кусок хлеба и отправила двух соседок за молоком. Когда Нира начинала плакать, Альна не утешала словами — просто садилась рядом.
Несколько раз Арен ловил себя на том, что смотрит на неё.
Он привык видеть Альну рядом: в своём доме, у конюшен, на праздниках, у реки. Привык к её голосу, к выбившейся пряди, которую она поправляла тыльной стороной ладони, к тому, что она знает, где лежат вещи Велара и какую кобылу нельзя подпускать к жеребятам.
Но здесь, среди чужого горя, Альна была не частью будущего, о котором годами говорили их семьи.
Она была самой собой — спокойной, собранной, нужной.
Он знал её всю жизнь и всё же будто впервые увидел отдельно от себя.
Через некоторое время они столкнулись у колодца.
Альна наполняла кувшин.
— Ты ел? — спросила она.
— Не помню.
Она остановилась.
— Это шутка?
— Нет.
— Тогда возьми хлеб на столе.
— Потом.
— Сегодня у всех всё потом.
Она подняла кувшин.
Арен забрал его у неё.
— Я сам.
— Ты руку бережёшь?
— Другой держу.
Они пошли к дому.
Альна молчала.
Арен понял: она чего-то ждёт.
— Что? — спросил он.
— Ты был утром у Тарвы?
Он чуть замедлил шаг.
— Был.
— Зачем?
— Хотел посмотреть.
— Что?
Он не сразу ответил.
Альна взглянула на него.
— Её?
— Я хотел понять, что произошло.
— И понял?
— Нет.