Страница 50 из 85
Хоумлендер молчал. Смотрел на него. Долго.
«Зачем я вернулся. Он спрашивает. Он хочет знать. Он думает, что я вернулся за наследством. За властью. За местом. Он думает, что я хочу то, что он когда-то мне не дал. Он ошибается. Я вернулся не за этим. Я вернулся потому, что не мог не вернуться. Потому что ты позвал. Потому что если бы я не пришёл — ты бы пришёл сам. С людьми. С солдатами. И всё, что я построил, рухнуло бы. Я вернулся, чтобы защитить то, что моё. Но я не скажу тебе этого.»
— Ты позвал, — сказал он. — Я пришёл.
— Так просто?
— Так просто.
Отец смотрел на него. Долго. Очень долго.
— Ты изменился, — сказал он наконец. — Не только снаружи. Внутри. Ты стал… — он искал слово, — другим. Ты сидишь здесь, напротив меня, и говоришь со мной так, как будто ты — не мой сын. Как будто ты — кто-то другой. Кто-то, кого я не знаю.
Хоумлендер смотрел на него. Молча.
«Потому что я и есть кто-то другой. Я — не твой сын. Твой сын умер. На краю обрыва. В холодной реке. Он шагнул вниз, потому что не мог больше быть никем. А я… я занял его место. Я — тот, кто пришёл после него. И я — не тот, кем ты меня считаешь.»
— Может быть, — сказал он. — Но я — тот, кто есть.
Мать всхлипнула. Тихо. Она не выдержала. Слёзы — те самые, что стояли в её глазах, — наконец потекли. Она подняла руку, прикрыла рот. Посмотрела на сына. И в её глазах было что-то, чего он не ожидал.
Страх. Настоящий. Глубокий. Тот самый, который он видел у Каэла. У разбойников. У всех, кто видел его настоящего.
«Она боится. Моя мать. Та, которая отводила глаза. Та, которая никогда не защищала. Та, которая смотрела на меня как на ошибку. Она боится меня. Сейчас. Здесь. За этим столом. Она видит что-то — что-то в моём лице, в моём голосе, в моей позе — и она боится.»
Он посмотрел на неё. Прямо. Долго.
— Мама, — сказал он тихо. — Всё хорошо. Я не причиню вреда.
Она вздрогнула. Отвернулась. Не выдержала взгляда.
«Она не верит. Она хочет верить. Но не может. Она чувствует. Она всегда чувствовала. Что-то в ней знает. Что-то в ней видит. И это что-то говорит ей — беги. Беги от него. Он — не твой сын. Он — что-то другое.»
Хоумлендер отвёл взгляд. Посмотрел на Каэла.
Тот сидел, вжавшись в кресло. Рука — на плече. Глаза — в тарелку. Он не смотрел. Не мог. Он знал. Он один знал. Он видел. Красные глаза. Расплавленный меч. Руку, сжимающую плечо. Он помнил всё.
— Каэл, — сказал Хоумлендер.
Тот вздрогнул. Резко. Всем телом. Поднял глаза — нехотя, как будто его заставляли. Посмотрел на брата. И в его глазах был такой ужас, что даже Хоумлендер — даже он — что-то почувствовал.
«Он боится. Он боится меня больше, чем смерти. Больше, чем отца. Больше, чем всего на свете. Он знает, кто я. И он не может сказать. Не может предупредить. Потому что знает — если скажет, я приду. И тогда… тогда я сделаю то, что обещал.»
— Как твоё плечо? — спросил Хоумлендер. Голос ровный. Вежливый. Тёплый.
Каэл смотрел на него. Молча. Долго. А потом — что-то в нём сломалось. Он опустил глаза. Снова. И ничего не сказал.
Хоумлендер кивнул. Медленно. Как будто понял. Как будто принял.
Он снова посмотрел на отца.
— Ты хотел поговорить, — сказал он. — Мы поговорили. Что дальше?
Отец смотрел на него. Долго. Очень долго. А потом — что-то в его лице изменилось. Что-то, чего Хоумлендер не мог назвать. Решение? Расчёт? Что-то ещё?
— Останься, — сказал он. — На несколько дней. Отдохни. Покажи своей спутнице поместье. Мы… — он помолчал, — мы поговорим ещё. Позже. Не за столом.
Хоумлендер смотрел на него. Молча.
«Останься. Он хочет, чтобы я остался. Он что-то задумал. Что-то, чего я не знаю. Может, он хочет узнать больше. Может, он хочет проверить. Может, он хочет… что-то сделать. Что-то, о чём я должен узнать. Но я не знаю, что. И это — опасно.»
— Хорошо, — сказал он. — Я останусь.
Он посмотрел на Селину. Она смотрела на него. Молча. В её глазах было что-то. Что-то, чего он не мог назвать. Она чувствовала. Она видела. Она знала, что что-то не так. Но она молчала.
Он улыбнулся ей. Мягко. Тепло.
— Всё хорошо, — сказал он тихо. — Я рядом.
Она кивнула. Медленно. Не поверила. Но приняла.
Отец встал. Медленно. Посмотрел на сына. Долго.
— Отдыхай, — сказал он. — Завтра — новый день.
Он вышел. Мать — за ним. Она не оглянулась. Не посмотрела на сына. Не сказала ничего. Просто ушла. Слёзы — на её щеках. Молчание — на её губах.
Каэл остался. Сидел. Не двигался. Смотрел в тарелку.
Хоумлендер смотрел на него. Долго. Молча.
«Ты хочешь что-то сказать. Я вижу. Ты хочешь закричать. Хочешь рассказать им. Хочешь предупредить. Но ты не можешь. Потому что боишься. Потому что знаешь — я приду. Я всегда прихожу. И тогда… тогда всё будет так, как я обещал.»
Он встал. Посмотрел на Селину.
— Пойдём, — сказал он. — Покажу тебе комнату.
Она встала. Молча. Пошла за ним. У двери она обернулась. Посмотрела на Каэла. На его белое лицо. На его дрожащие руки. На его глаза, полные ужаса.
Она ничего не сказала. Но что-то в её лице изменилось. Что-то, чего Хоумлендер не мог прочитать.
Они вышли.
Коридор был тёмным. Факелы горели редко — через каждые десять шагов, — и между ними тени сгущались, как чернила. Хоумлендер шёл первым. Селина — за ним. Молча. Шаги гулко отдавались в тишине.
— Твоя семья… — начала она.
— Не сейчас, — сказал он. Не резко. Просто. Тихо.
Она замолчала. Пошла дальше.
Он довёл её до комнаты — той самой, которую ему выделили, когда он был ребёнком. Тесной, с узкой кроватью, с окном на конюшню, с дырой в стене, которую он пробил кулаком в тот вечер. Дыру заделали. Плохо. Криво. Но заделали.
Он открыл дверь. Пропустил её вперёд. Вошёл сам. Закрыл дверь.
— Это моя комната, — сказал он. — Теперь — твоя. Я найду себе другую.
Она посмотрела на него. Долго.
— Не надо, — сказала она. — Я могу…