Страница 49 из 85
Глава 14. Ужин
Свечи горели неровно.
Их было двенадцать — по числу гостей, которых никогда не бывало, — и все они стояли в старом кованом канделябре посреди стола. Воск капал на дубовую столешницу, застывал лужицами, и никто не убирал. Слуги знали: за столом герцога не убирают, пока герцог не закончит. А герцог никогда не спешил.
Хоумлендер сидел напротив отца.
Это было странно — сидеть здесь. За этим столом. На этом месте. Раньше он сидел на дальнем конце. В самом конце. Там, где заканчивался свет от свечей и начиналась тень. Он помнил эту тень. Помнил, как она ложилась на его руки, на его тарелку, на его лицо. Помнил, как отец смотрел сквозь него — не на него, а именно сквозь, как будто за его спиной было что-то интереснее.
Теперь он сидел напротив. Лицом к лицу. И свечи горели между ними, и свет падал на обоих одинаково.
«Вот так. Теперь — вот так. Я — не на краю. Я — здесь. Напротив него. Как равный. Как тот, кто имеет право сидеть здесь. Потому что я и имею. Потому что я — Хоумлендер. Потому что я — бог.»
Он взял кубок. Отпил вина — тёмного, терпкого, из собственных погребов герцога. Медленно. Не торопясь. Он не хотел показать, что нервничает. Потому что не нервничал. Не должен был.
Селина сидела слева от него. Ровно. Спина прямая. Руки на столе — открыто, спокойно. Она не пила вино. Только воду. Палладинская привычка: не пить ничего, что затуманивает разум. Она смотрела на герцога — прямо, без страха. Так, как смотрят на равных.
Герцог смотрел на неё.
Долго. Изучающе. Как купец, который оценивает лошадь перед покупкой. Потом перевёл взгляд на сына. На его кубок. На его позу. На его лицо.
— Ты пьёшь моё вино, — сказал он. Голос ровный, без эмоций.
— Да, — сказал Хоумлендер. — Оно хорошее.
— Оно моё.
— Я знаю.
Пауза.
Отец смотрел на него. Хоумлендер смотрел на отца. Никто не отводил глаз. Никто не улыбался.
Слуги стояли вдоль стен. Не двигались. Не дышали. Кухарка — Марта — держала поднос с хлебом и не решалась подойти. Все чувствовали: что-то происходит. Что-то, чего в этом доме не было давно. Может, никогда.
Мать сидела слева от отца. Тихая. Бледная. Она смотрела на Хоумлендера — не отрываясь, — и в её глазах стояли слёзы. Не падали. Просто стояли. Как вода в переполненной чаше, которая не может перелиться, потому что её держат.
Каэл сидел справа. Прижимал руку к перевязанному плечу. Смотрел в тарелку. Не поднимал глаз. Лицо — белое. Как мел. Как воск. Как свеча, которая вот-вот погаснет.
«Смотри на него. Смотри, как он боится. Как он жмётся. Как он не может поднять глаза. Он знает. Он один знает, кто я. Он видел. Он помнит. И он боится. До смерти боится.»
Хоумлендер поставил кубок. Медленно. Аккуратно. Посмотрел на отца.
— Ты хотел поговорить, — сказал он. — Я слушаю.
Отец кивнул. Медленно. Взял свой кубок. Отпил. Поставил. Посмотрел на сына. Долго.
— Я слышал о тебе, — сказал он. — Слухи. Из Вейлгарда. О человеке, который убил Минотавра. Который уничтожил подземелье. Который спас город от монстров. Который летал. Который светился красным.
Он помолчал.
— Слухи говорят, что это ты.
Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.
— Слухи много чего говорят, — сказал он. — Не всё — правда.
— Но это — правда?
Пауза.
Хоумлендер откинулся на спинку кресла. Медленно. Расслабленно. Как человек, которому нечего скрывать. Как человек, который уверен в себе.
— Да, — сказал он. — Это правда.
Тишина.
Слуги замерли. Мать вздрогнула. Каэл вжался в кресло. Даже свечи, казалось, замерли — пламя не колыхалось, воздух в зале стал плотным, как вода.
Отец смотрел на него. Долго. Очень долго.
— Как? — спросил он наконец.
— Что — как?
— Как ты это сделал? — Отец наклонился вперёд. Чуть-чуть. Едва заметно. Но Хоумлендер увидел. — Ты — пустой. Ты родился пустым. Я проверял тебя. Каждый год. Каждый месяц. Ты никогда не имел Ауры. Ни искры. Ни вспышки. Ничего. А теперь… — он помолчал, — теперь ты убиваешь Минотавров. Уничтожаешь подземелья. Спасаешь города. И всё это — один. Без Ауры. Без магии. Без ничего.
Он смотрел на сына. Глаза — холодные. Серые. Но в них было что-то новое. Что-то, чего Хоумлендер не видел раньше. Не презрение. Не безразличие. Что-то другое.
— Как? — повторил он.
Хоумлендер смотрел на него. Молча.
«Как. Ты хочешь знать, как. Ты, который считал меня пустым. Ты, который говорил, что я — ошибка. Ты, который сказал, что я — не наследник. Ты хочешь знать, как я стал тем, кем стал. Ты хочешь знать, откуда у меня сила. Ты хочешь знать, что я такое.»
Он улыбнулся. Мягко. Тепло. Той самой улыбкой.
— Я не знаю, — сказал он.
Отец прищурился.
— Не знаешь.
— Нет. — Хоумлендер пожал плечами. Спокойно. — Это… пришло само. После того, как я ушёл. После того, как я… — он помолчал, — после того, как я пытался умереть. Что-то изменилось. Что-то внутри. Я не знаю, что. Не знаю, почему. Но… — он посмотрел на свои руки, — теперь я могу.
Он лгал. Идеально. Каждое слово — ложь. Но ложь, построенная на правде. Он действительно ушёл. Действительно пытался умереть — тот мальчик, чьё тело он занял. И что-то действительно изменилось. Что-то внутри. Только не то, что он описывал.
Отец смотрел на него. Долго. Молча.
— Ты лжёшь, — сказал он наконец.
Хоумлендер не дрогнул.
— Нет, — сказал он. — Я не знаю, что произошло. Я знаю только, что это есть. И что это — моё.
Он посмотрел отцу в глаза. Прямо. Твёрдо.
— Ты можешь не верить. Это твоё право. Но я не собираюсь оправдываться. Я не собираюсь объяснять. Я не собираюсь доказывать. Я просто… — он помолчал, — я просто говорю тебе то, что есть.
Тишина.
Отец откинулся назад. Медленно. Взял кубок. Отпил. Поставил. Посмотрел на сына. Долго.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда другой вопрос.
— Какой?
— Зачем ты вернулся?