Страница 16 из 85
«Я просто испепелю тебя. Медленно. С наслаждением. И когда от тебя останется горстка пепла, я развею её по ветру. И никто. Никто. Не узнает, что здесь произошло.»
Каэл всхлипнул. Тихо. Сдавленно. Он не хотел плакать. Не хотел. Но слёзы шли сами — горячие, злые, беспомощные. Он сидел в кресле, прижимал руку к сломанному плечу, и плакал. Как ребёнок. Как тот, кем он всегда боялся быть.
Дверь открылась.
Каэл вздрогнул. Резко, всем телом, — и застонал от боли, пронзившей плечо.
Вошёл отец.
Герцог Ортвин был спокоен. Как всегда. Лицо — каменное. Глаза — холодные. Он подошёл, остановился в двух шагах от кресла. Посмотрел на сына. Долго. Молча.
Каэл смотрел на него снизу вверх. Глаза красные от слёз. Дыхание сбитое. Рука прижата к плечу.
— Что случилось? — спросил герцог.
Голос ровный. Без эмоций. Как всегда.
Каэл открыл рот. Хотел сказать. Хотел рассказать всё — про красные глаза, про расплавленный меч, про руку, сжимающую плечо, про угрозы, про страх, про то, как он обмочился, как убежал, как дрожал всю ночь, не смыкая глаз.
Но слова застряли в горле.
«Если я скажу… если он узнает… он вернётся. Он вернётся, и тогда…»
Он закрыл рот. Сглотнул. Слёзы потекли снова — он не мог их остановить. Только всхлипнул. Тихо. Прижал руку к плечу. Боль отозвалась резко, но это было лучше, чем слова. Боль можно было терпеть. Слова — нельзя.
Герцог смотрел на него.
— Каэл, — сказал он. — Я задал вопрос.
Каэл молчал. Смотрел в пол. Плечо болело. Внутри — страх. Страх перед отцом. Страх перед братом. Страх, который был сильнее всего остального.
Он не мог сказать. Не мог.
— Я… — начал он. Голос сорвался. Он снова всхлипнул. — Я не…
Он замолчал. Прижал руку к плечу сильнее. Слёзы текли по щекам. Он не вытирал их.
Герцог ждал.
Минуту. Две. Пять.
Каэл не сказал ничего. Только скулил — тихо, жалко, сдавленно. Как раненый зверь. Как ребёнок, который не может объяснить, что его напугало, но боится, что если объяснит — будет хуже.
Герцог смотрел на него. Долго. Очень долго.
А потом что-то в его глазах изменилось. Что-то, чего Каэл не видел никогда. Разочарование? Гнев? Он не понял. Но это было холодное, тяжёлое, и оно прошло так же быстро, как появилось.
— Хорошо, — сказал герцог.
Он повернулся. Пошёл к двери. Остановился на пороге.
— Когда решишь сказать правду, — произнёс он, не оборачиваясь, — я буду в кабинете.
Он вышел. Дверь закрылась.
Каэл остался один.
Он сидел в кресле. Смотрел на закрытую дверь. Слёзы всё ещё текли. Плечо всё ещё болело.
«Он вернётся. Он обязательно вернётся. И если я скажу хоть слово… если отец узнает… он придёт за мной.»
Он сжался в кресле. Маленький. Сломанный. Напуганный.
Тот самый «сильный», «талантливый», «будущий наследник».
Герцог Ортвин сидел в кабинете. Перед ним лежали два предмета.
Первый — расплавленный меч. Точнее, то, что от него осталось: бесформенный кусок металла, обугленный, скрученный, с вкраплениями чего-то, что когда-то было золотом на рукояти. Герцог взял его в руки. Тяжёлый. Тёплый. Он повертел его, рассматривая. Края оплавлены. Металл не сломан — расплавлен. Как будто его держали в кузнечном горне. Или под взглядом… чего-то.
Он не знал, что может так плавить металл. Никакая Аура не могла. Никакая сила, известная ему, не могла сделать такое. Он видел, как Аура усиливает клинок, как она делает лезвие твёрже, острее, ярче. Но он никогда не видел, чтобы Аура плавила сталь.
Он отложил меч. Взял второй предмет.
Осколок стены. Тот самый, что вывалился из дыры в комнате старшего сына. Герцог поднял его, посмотрел на излом. Камень раскололся не от удара молотом. Не от давления. От чего-то другого. От чего-то, что вошло в стену, как нож в масло, и разорвало её изнутри.
Он сжал осколок в руке. Посмотрел на дверь.
«Он не сказал. Каэл не сказал. Он боится.»
Герцог Ортвин не был глупцом. Он прожил пятьдесят три года. Он управлял землями, воевал, судил, казнил, миловал. Он знал людей. Знал своих сыновей.
Каэл боялся. Не его. Не отца. Он боялся брата. Того самого брата, которого всю жизнь считал пустым.
«Что ты сделал, мальчик? Что ты такое?»
Герцог положил осколок на стол. Рядом с мечом. Посмотрел на них. Долго.
Он не знал ответа. И это было хуже всего.
К вечеру новость разошлась по поместью.
Слуги шептались в коридорах. Стражники переговаривались у ворот. Кухарки обсуждали на кухне. Повара, конюхи, прачки — все говорили об одном.
Старший сын ушёл.
Тот самый старший сын. Тот, что три месяца назад был пустым, жалким, никому не нужным. Тот, что потом начал помогать людям. Тот, что спасал кошек, возвращал собак, находил детей, защищал крестьян от бандитов. Тот, что улыбался. Кивал. Был вежливым. Был добрым.
Тот, кого люди начали любить.
И теперь он ушёл.
Никто не знал, куда. Никто не знал, зачем. Никто не знал, почему. Но слуги — те, что знали больше, чем говорили, — шептались о том, что ночью в комнате старшего сына что-то произошло. Что-то страшное. Что-то, о чём младший сын боится говорить даже отцу.
И люди при поместье — крестьяне, что приходили к воротам, слуги, что работали во дворе, стражники, что стояли на стенах, — все они чувствовали одно и то же.
Печаль.
Потому что ушёл тот, кто безвозмездно помогал им. Тот, кто не требовал ничего взамен. Тот, кто просто делал добро — тихо, без пафоса, без славы. Тот, кто был для них не просто наследником герцога, а кем-то другим. Кем-то, кого они ждали. Кем-то, кого они любили.
Илва, та самая женщина, чьих детей Хоумлендер вытащил из логова твари, стояла у ворот поместья. Она пришла утром — как приходила каждую неделю, — чтобы поблагодарить молодого господина за спасение сыновей. Принесла корзину яиц, кусок сыра, вязанку сушёных трав. Всё, что могла. Всё, что у неё было.