Страница 15 из 85
Глава 4. Тишина после бури
Утро в поместье герцога Ортвина началось не с петухов и не с привычного звона вёдер на кухне. Оно началось с крика.
Кричала Марта. Та самая служанка, что когда-то стучалась в дверь старшего сына с жалостью в глазах, а потом научилась стучаться с почтением. Она вошла в его комнату с кувшином воды — как делала каждое утро последние месяцы, — и замерла на пороге.
Комната была пуста.
Нет. Не просто пуста. Комната была разорена.
Стена — та самая стена, у которой стояла кровать, — зияла дырой. Камень выкрошился, обнажив грубую кладку и тёмную пустоту за ней. Осколки валялись по полу, крупные, как кулак, мелкие, как галька. На полу, у двери, темнело пятно. Марта не сразу поняла, что это, — а когда поняла, отшатнулась и выронила кувшин.
Вода разлилась по земляному полу, смешалась с пылью. Кувшин покатился и замер.
А в центре комнаты, на полу, лежал меч.
Точнее — то, что от него осталось. Лезвие расплавилось, скрутилось, обуглилось по краям. Рукоять, когда-то золочёная, почернела и потрескалась. Металл был ещё тёплым на ощупь — Марта не решилась проверить, но она видела, как от него поднимается тонкая струйка дыма.
Она стояла и смотрела. Долго. Потом развернулась и побежала.
Герцог Ортвин узнал обо всём через десять минут.
Он не кричал. Он никогда не кричал. Он просто сидел за столом в своём кабинете, слушал сбивчивый доклад Марты, смотрел на неё холодными серыми глазами — и молчал. Марта запиналась, путалась, повторяла одно и то же. Дыра в стене. Пятно на полу. Расплавленный меч. Пустая кровать. И — ни следа старшего сына.
— Позовите Каэла, — сказал герцог, когда она закончила.
Марта убежала.
Герцог остался сидеть. Смотрел в окно. Думал.
«Ушёл. Взял коня и ушёл. Ночью. Никто не заметил. Никто не остановил.»
Он не чувствовал злости. Злость была роскошью, которую он не позволял себе уже много лет. Но что-то в нём шевельнулось — холодное, тяжёлое, как камень, упавший в воду. Что-то, что он не мог назвать словом.
Он вспомнил вчерашний разговор. Вспомнил свои слова — те самые, произнесённые ровным голосом, без эмоций. «Ты — не наследник. Ты — бесполезен. Я больше не буду тратить на тебя время». Он не сожалел о них. Они были правдой. Но теперь, глядя в окно, он впервые за много лет подумал о том, что бывает после правды. После того, как правда сказана и ничего не остаётся.
Дверь открылась. Вошёл лекарь — сутулый старик с седой бородой, вечно недовольным лицом и руками, которые всегда пахли травами.
— Господин, — сказал он. — Ваш сын…
— Знаю, — перебил герцог. — ранен?
Лекарь помолчал.
— Плечо сломано, — сказал он наконец. — Не трещина. Полный перелом. Ключица и сустав. Я вправил, что мог, но… — он покачал головой. — Кто-то схватил его. Очень сильно. Не просто схватил — сжал. Я видел такие повреждения раз в жизни. На войне. Когда человек попадает в пасть к твари.
Герцог не пошевелился.
— Сжал, — повторил он. — Одной рукой?
— Судя по следам — да, — сказал лекарь. — Одной. Правой.
Тишина. Герцог смотрел на лекаря. Лекарь смотрел в пол.
— Идите, — сказал герцог.
Лекарь ушёл.
Каэл сидел в своей комнате, в кресле у окна. Он не двигался. Не читал. Не смотрел в окно. Просто сидел, прижимая здоровую руку к перевязанному плечу, и смотрел в одну точку на стене.
Плечо болело. Сильно. Лекарь дал ему настойку, но она почти не помогала. Боль пульсировала в такт сердцу, отдавала в шею, в спину, в зубы. Каждый вдох отзывался в ключице. Каждое движение — даже самое маленькое — заставляло его стискивать зубы.
Но боль в плече была ничем по сравнению с тем, что сидело внутри.
Страх.
Он не мог его выгнать. Не мог стряхнуть. Не мог забыть. Он закрывал глаза — и снова видел красный свет. Снова видел, как меч — его меч, его гордость, подарок отца на шестнадцатилетие, — расплавляется, скручивается, разлетается на куски от одного взгляда. Снова видел, как брат — слабый, жалкий, пустой брат — поднимает его одной рукой, как котёнка, и сжимает плечо так, что кости хрустят.
Снова слышал его голос. Тихий. Ровный. Спокойный.
«Ты — жалкое насекомое. Ты бросил мне вызов.»
Каэл вздрогнул. Прижал руку к плечу сильнее. Боль отозвалась резко, остро — но это было хорошо. Боль отвлекала. Боль не давала думать о том, о чём думать не хотелось.
Он не понимал.
Он не понимал, что произошло. Он не понимал, откуда у брата эта сила. Не понимал, как человек без Ауры — без единой искры, без единой вспышки, которого он сам проверял сотни раз, — вдруг становится… этим. Не понимал, как глаза могут светиться красным. Как меч может плавиться от одного взгляда. Как рука — тонкая, слабая, всегда дрожащая рука — может держать взрослого человека в воздухе, как тряпку.
Он не понимал. И от этого было ещё страшнее.
Потому что если он не понимал — значит, он не мог предсказать. Не мог подготовиться. Не мог защититься.
А если Хоумлендер вернётся…
Каэл закрыл глаза. Дыхание сбилось. Он снова почувствовал, как тёплое течёт по бедру. Тот самый стыд. Тот самый ужас. Он обмочился. Он, Каэл, будущий наследник герцога Ортвина, сильный, талантливый, гордость отца, — обмочился от страха, как ребёнок.
И брат смотрел на него. Молча. Сверху вниз. Как на мусор.
«Он не убил меня. Не испепелил. Просто смотрел. Как будто я не стою даже его времени. Как будто я — настолько ничтожество, что он не хочет марать об меня руки.»
Эта мысль жгла сильнее, чем боль в плече. Сильнее, чем страх. Сильнее, чем стыд.
И всё же — страх был сильнее всего.
Потому что Каэл знал: если он расскажет отцу. Если он хоть словом обмолвится о том, что произошло в той комнате. Если он скажет, что брат — не пустой, что у него есть сила, что он — что-то другое, что-то страшное, — то Хоумлендер узнает. Он всегда узнавал. Он всегда чувствовал. И тогда он вернётся.
И на этот раз не будет смотреть. На этот раз он сделает то, что обещал.