Страница 18 из 78
— Не надо сразу решать. Просто… не выгоняй меня сегодня. Дай посидеть с тобой. Кофе допить.
Я кивнула. Допили кофе молча. Потом ещё чай. Потом просто сидели в темноте офиса, глядя на огни города.
Он не прикасался, не просил. Просто был рядом.
— Я отвезу тебя домой, — сказал, когда стрелки перевалили за два.
— А ты?
— Вернусь в пентхаус. Или в Подмосковье.
— Ты там живёшь?
— Иногда. Где захочется.
— Тебе одному не страшно?
— Страшно. Но я привык.
Я взяла его руку. Он замер, но не отдёрнул. Пальцы переплёлись.
— Мне тоже страшно, — сказала. — Но когда ты рядом, я забываю.
— Запоминай. И зови. Всегда.
— Договорились.
Мы вышли из офиса под утро. Он довёз меня до дома, заглушил мотор.
— Спокойной ночи, — сказал.
— Ты не зайдёшь?
— Не сегодня. Я жду, когда ты позовёшь сама. Не от страха, не от благодарности. От желания.
— А если я позову сейчас?
— Тогда я поднимусь. Но ты подумай. Я не хочу ошибиться.
Я подумала минуту. Потом открыла дверь машины.
— Спокойной ночи, Демьян.
— Спокойной ночи, Вероника.
Я ушла, не оглядываясь. Но чувствовала его взгляд на своей спине — тёплый, как его ладонь, которую я только что держала.
Дома я разделась, легла, обняла плед. Тот самый, который он подарил.
И поняла — завтра я позвоню.
Не от страха. От желания.
Глава 19. Откровение в ночи
Через три дня после взлома серверов он позвонил сам. Не написал, не приехал — позвонил, как в старые времена, когда мы ещё не научились бояться друг друга.
— Приезжай, — сказал. — В пентхаус. Мне нужно тебе кое-что показать.
— Что?
— Правду. Всю. Без остатка.
Я приехала через час. Поднялась в лифте, прошла в гостиную. Он сидел за столом, перед ним — старая кожаная папка, перевязанная бечёвкой. Потёртая, почти рассыпающаяся.
— Что это? — спросила.
— Письма. Моего отца. Твоему.
Я замерла.
— Откуда?
— Он передал их перед смертью. Просил прочитать, когда я буду готов. Я не был готов двадцать лет.
Он развязал бечёвку, достал стопку пожелтевших листов, исписанных знакомым почерком. Папиным. Я узнала эти острые буквы, нажим, вылетающие за строки хвостики.
— Можешь читать сама, — сказал Демьян. — Или я перескажу.
— Перескажи.
Он кивнул, сжал пальцы в замок.
— Мой отец и твой были партнёрами. В начале девяностых. Вместе начинали бизнес, вместе рисковали, вместе поднимались. А потом мой отец решил, что ему нужен весь пирог. Он подставил твоего — подделал подписи, вывел активы, оставил с долгами. Твой отец не пошёл в суд. Сказал: «Бог ему судья». А сам начал всё с нуля.
Я смотрела на него, не дыша.
— Мой отец через год заболел. Рак. Быстро. Он успел покаяться, написать эти письма — твоему отцу, мне. Просил прощения, умолял вернуть долг. Я поклялся на его похоронах, что исправлю. Мне было семнадцать.
— И ты решил… что? — голос сел.
— Я решил найти тебя. Не сразу. Сначала нужно было подняться, заработать, понять, как вернуть украденное. Твой отец к тому времени уже построил новую фирму, жил заново. Я не хотел мешать. Я просто наблюдал. Ждал, когда смогу помочь, не унижая.
— А потом он разорился.
— Не по моей вине. Я не успел. Те, кто подставил его в этот раз, — другие люди. Но цепочка началась с моего отца. Если бы он не украл те деньги тогда, твой отец не влез бы в сомнительные схемы, не подписал бы те кредиты…
— Ты считаешь себя виноватым?
— Я считаю себя обязанным. Вернуть честь. Твоему отцу — посмертно. Тебе — при жизни.
Он вытащил из папки один лист, самый старый, с подпалинами по краям.
— Это предсмертное письмо моего отца. Он писал: «Прости меня, Андрей. Я украл у тебя не деньги — я украл у тебя веру в людей. Не повторяй моих ошибок. Научи сына — или дочь — прощать. Это единственное, что спасает».
— Я не умею прощать, — прошептала.
— Я тоже. Но я умею любить. И я хочу, чтобы ты знала: контракт, слежка, всё, что я сделал, — не потому что ты была проектом. Я просто не знал другого способа приблизиться. Я вырос в тени отцовского греха, и единственное, чему меня научили — искупать. А не любить.
— Но ты научился.
— Это ты научила. Сама того не зная.
Он встал, подошёл ко мне, встал на колени. Взял мои руки в свои.
— Вероника, я не прошу забыть прошлое. Я прошу дать нам будущее. Не из жалости, не из долга. Потому что я люблю тебя. И потому что, кажется, ты тоже меня любишь — даже когда ненавидишь.
Слёзы потекли сами. Я не вытирала. Смотрела на него — на шрам над воротом, на седые волоски на висках, на морщины, которых не было год назад.
— Твой отец убил веру моего, — сказала. — Ты хочешь воскресить её?
— Хочу.
— Это невозможно.
— Попробовать можно.
Он протянул мне письма.
— Прочти. Потом реши.
Я взяла пачку, поднесла к глазам. Папин почерк, знакомый до боли. «Демьян, я прощаю твоего отца. Пусть и ты простишь себя. Деньги — пыль. Главное — чтобы дети наши жили не в тени наших ошибок».
Я заплакала. В голос, навзрыд, как не плакала даже на похоронах. Демьян обнял, прижал к себе, гладил по спине.
— Всё, — шептал. — Всё прошло. Я здесь. Я никуда не уйду.
— Ты лгал, — всхлипывала.
— Больше не буду.
— Обещаешь?
— Клянусь жизнью.
— Не надо жизнью. Клянись, что будешь рядом. Что не исчезнешь, когда я привыкну. Что не скажешь «я же предупреждал», когда я ошибусь.
— Клянусь. Клянусь. Клянусь.
Он целовал мои волосы, лоб, мокрые щёки. Я уткнулась ему в грудь, слушала сердце — ровное, сильное. Не как у лжеца. Как у человека, который наконец сбросил груз.
— Я люблю тебя, — сказала в ткань рубашки.
— Что?
— Я люблю тебя, идиот. С первого дня. С аукциона. Я просто боялась.
— Я тоже боялся. До сих пор боюсь.
— Чего?
— Что проснусь и пойму — это сон.
Я подняла голову, посмотрела в его мокрые глаза.
— Это не сон. Это жизнь. И она дерьмовая, и мы оба с приветом. Но друг без друга нам хуже.
— Согласен.
Он поцеловал меня. Медленно, бережно, как будто я могла разбиться. А потом крепче, требовательнее — как будто хотел выпить весь мой страх, всю боль, все сомнения.
— Останься сегодня, — попросила.
— Я больше никогда не уйду. Если ты не прогонишь.
— Не прогоню.