Страница 3 из 57
Меня пробирает дрожь. Не от страха, а от осознания, которое прокрадывается под кожу ледяными иглами. Руслан Багров знает меня гораздо дольше, чем я думала. И если я правильно понимаю, что означает эта фотография на прикроватной тумбочке в его доме, — он ждал не просто удобного момента, чтобы вмешаться. Он ждал меня.
Я ставлю рамку на место, чувствуя себя археологом, раскопавшим бомбу под собственным фундаментом. Завтра я потребую ответов. Завтра я узнаю правду. А сегодня... Сегодня я просто смотрю на языки пламени в камине через открытую дверь спальни и пытаюсь вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя в безопасности.
И засыпаю раньше, чем нахожу ответ.
Просыпаюсь от запаха кофе. Не из пакетика, не из автомата — настоящего, сваренного в турке. Аромат пробирается под дверь спальни и щекочет ноздри, вытягивая меня из тяжелого, липкого сна без сновидений. Несколько секунд я просто лежу, глядя в незнакомый потолок, и пытаюсь собрать реальность по осколкам.
Я не дома. Я в доме старшего брата моего мужа. Мой муж мне изменял. Я ушла.
Каждое из этих утверждений бьет под дых с новой силой. Сажусь на кровати и растираю лицо ладонями. Светло-серые стены, панорамное окно, за которым бледное декабрьское утро. Снег идет крупными хлопьями, засыпая идеально ровный газон перед домом. В этой комнате хорошо думается. Слишком хорошо. Мысли, которые я гнала от себя ночью, возвращаются безжалостным роем.
Фотография. Книга. Его слова.
«Я всегда был плох в утешениях».
Я нащупываю ногами мягкие тапочки, заботливо оставленные у кровати. Мой размер. Спускаюсь по лестнице, стараясь не шуметь, хотя понимаю, что скрываться бессмысленно. Он наверняка слышал, как я встала. Он, кажется, из тех мужчин, которые слышат всё.
Кухня встречает меня теплом и светом. Руслан стоит у панорамного окна с чашкой кофе в руке. Сегодня он без пиджака. Темно-синий джемпер, рукава небрежно закатаны до локтей. Я впервые вижу его руки — сильные, с четко прорисованными венами, с дорогими часами на запястье. На указательном пальце правой — тонкий серебряный перстень. Фамильный?
— Доброе утро, — произносит он, не оборачиваясь. — Завтрак на столе. Кофе свежий.
Я прохожу к столу. Яичница с зеленью, тосты, нарезанные ровными треугольниками, вазочка с джемом. Сервировка такая безупречная, словно я в отеле. Словно он готовился к моему приходу.
— Ты не обязан был это делать, — говорю я, усаживаясь на край стула.
— Я ничего не делаю из чувства обязанности, — отвечает он, наконец поворачиваясь. Его глаза сегодня светлее, чем вчера. Цвета крепкого чая. — Ешь.
Я беру вилку, хотя кусок в горло не лезет. Ем через силу. Он садится напротив, ставит чашку, но не пьет. Просто смотрит на меня этим своим тяжелым, оценивающим взглядом. Я чувствую себя экспонатом под микроскопом.
— Руслан, — начинаю я, откладывая вилку, — я нашла кое-что в своей комнате.
— Я знаю, — спокойно отвечает он. — Я это оставил.
— Ты... специально?
— Случайно. Я не ждал тебя вчера. Эта комната — не гостевая. Я просто не успел подготовить другую.
Его слова повисают в воздухе, и я перевариваю их несколько секунд. Комната не гостевая. Значит... это его комната? Или комната, которую он готовил для кого-то другого?
— Там моя фотография, — говорю я тихо. — Старая. Откуда она у тебя?
Он берет паузу. Долгую. Слишком долгую. Я вижу, как его пальцы чуть сильнее сжимают чашку, хотя лицо остается каменным.
— Я сделал этот снимок, — говорит он наконец. — Восемь лет назад. В парке Горького. Ты сидела с этюдником и рисовала старый дуб.
У меня пересыхает во рту. Я помню этот день. Я училась на втором курсе, сбежала с лекций и поехала рисовать в парк. Был октябрь, ветер срывал желтые листья, и я чувствовала себя чертовски живой и свободной. Я не помню никого вокруг. Не помню человека с фотоаппаратом.
— Я тебя не видела, — выдыхаю я.
— Ты вообще редко смотришь по сторонам, Вера, — в его голосе проскальзывает странная интонация. Не упрек. Скорее, грустная констатация факта. — Ты всегда была слишком погружена в свой мир, чтобы заметить кого-то рядом.
Он встает и подходит к окну. Его спина напряжена, лопатки проступают под тонким трикотажем джемпера.
— Я хотел подойти тогда, — продолжает он, глядя на падающий снег. — Хотел заговорить. Но увидел твое лицо и понял, что не готов. Ты была такой... настоящей. А я привык к фальши, — он усмехается уголком губ, и в этой усмешке горечи больше, чем в ином плаче. — Я подумал: успею. В следующий раз. В следующий раз я обязательно подойду.
— Почему не подошел?
Он поворачивается. Его глаза снова темнеют, и я понимаю — сейчас он скажет то, что изменит всё.
— Потому что через две недели я привел Артура на выставку молодых художников и показал ему твои работы. Я думал, что знакомлю брата с талантливой девушкой, которой восхищаюсь. А через месяц он привел тебя в наш дом как свою невесту.
Я чувствую, как кровь отливает от лица. Перед глазами всё плывет. Выставка. Да, была выставка. Мои иллюстрации висели в маленькой галерее на Арбате. Артур подошел ко мне сам, с широкой улыбкой и комплиментом. Сказал, что его поразила моя техника. Мы разговорились. Он был таким легким, обаятельным, искрящимся...
— Это ты... ты попросил его прийти? — мой голос срывается на шепот.
— Я попросил его посмотреть, — поправляет Руслан. — Не просил жениться.
Тишина. Только снег бьется в окно, и кофемашина тихо гудит в углу кухни. Я сижу, вцепившись в край стола, и пытаюсь уложить в голове эту информацию. Руслан знал меня до Артура. Руслан заметил меня первым. И он... промолчал.
— Почему ты ничего не сказал? — спрашиваю я, и голос предательски дрожит. — Три года, Руслан. Три года я была твоей родственницей. Ты приходил на обеды, ты сидел напротив, ты смотрел сквозь меня, как на пустое место...
— Я не смотрел сквозь тебя, — резко обрывает он. — Я смотрел на тебя. Каждый раз. Каждую секунду. И это было невыносимо.
Он делает шаг ко мне, затем другой. Останавливается в метре, сжимая кулаки, словно борясь с желанием сократить дистанцию до нуля.
— Ты была женой моего брата, Вера. Что я должен был сказать? «Привет, я тот парень, который увидел тебя в парке и так и не решился подойти»? Это звучало бы как жалкая попытка... не знаю. Оправдаться. Влезть между вами. Я не имел права.
— Ты не имел права решать за меня, — вырывается у меня.