Император Пограничья 28

Глава 18

Формальный ответ из Рязани пришёл в четверг.

Я прочёл его трижды. Первый раз быстро, чтобы понять, отказ или нет. Отказ. Второй раз медленно, разбирая каждое слово, и вот тут у меня начал пробуждаться боевой задор в предвкушении грядущей драки.

Сыскной приказ Рязанского княжества, рассмотрев материалы, поступившие из Владимира, в возбуждении уголовного преследования в отношении графа Виктора Алексеевича Меншикова отказывал. Основания перечислялись по пунктам, и каждый был вылизан до блеска.

Внизу стояла подпись. Начальник Сыскного приказа, чиновник с фамилией, которую я забыл, едва дочитав.

Ни единого упоминания князя Долгорукова в бумаге, которую он же и согласовал, а ситуация вышла далеко за пределы того, что решает обычный чиновник. Даже если он глава целого Приказа.

Я снял трубку и велел секретарю поднять ко мне Стремянникова и Коршунова.

Пётр Павлович явился через десять минут, сухопарый и деловой. Следом бесшумно вошёл Коршунов и встал у стены.

— Читали? — я подтолкнул адвокату рязанскую писульку.

— Дважды, — Пётр Павлович на бумагу даже не взглянул. — Хорошая работа, Прохор Игнатьевич, если отвлечься от того, кому она вредит.

— Хорошая?.. — я поднял на него глаза.

— Безупречная.

Он опустился в кресло и раскрыл папку на коленях.

— Здесь нет ни одного утверждения, которое можно поймать за руку. Они не говорят «графа опоили». Они говорят: доводы защиты не опровергнуты. Разница огромная. Первое надо доказывать им, второе — опровергать нам. Бумага перекладывает вес с них на нас и делает это одной запятой.

— Как я вам и обещал, — оттолкнув от себя документ, протянул я. — Он спрятался за чужую руку. Значит, приводим в действие второй этап: пойдём туда, где чужих рук не бывает.

Стремянников кивнул и вытянул из папки лист, исписанный мелким прямым почерком.

— Обращение в Переславскую Палату против князя Михаила Павловича Долгорукова. Давно готово, как вы и велели. Я оставил в нём пустую строку под номер и дату рязанского отказа.

— Вписывайте.

Он отвинтил колпачок перьевой ручки и вписал, не торопясь, выводя каждую цифру.

Злое моё веселье разгоралось всё сильнее. Долгорукову надо было всего-навсего не мешать. Пусть бы Меншиков барахтался как хочет, пусть нанимал себе тридцать адвокатов, пусть тонул на своих деньгах. Князь влез, прикрыл его и вышел из процедурной тени на свет, где отвечать придётся лично и где никакой чинуша за него не подпишется.

— Основание?.. — задал я вопрос.

Адвокат смотрел на меня, и по его лицу видно было, как в голове у него раскручивается юридическая машина.

— Препятствование правосудию и укрывательство, то есть общественно опасное деяние, направленное на противодействие расследованию и представляющее собой сокрытие как самого преступника, так и всевозможных улик, которые могли бы способствовать следствию, — по памяти процитировал он какой-то кодекс. — Отказ расследовать преступление при имеющемся денежном следе, ведущем в собственную юрисдикцию. Стена, на которой у нас оборвалась цепочка, стоит в Рязани, и вот этой бумагой её закрыли от любого дознания навсегда. Фирма — это деньги, а деньги — это след. Он не подданного своего оградил. Он оградил след, который ведёт в его карман.

— Ведёт ли? — спросил я быстро.

— Не знаю.

Стремянников был честен, и за это я его и держал.

— Мы не знаем, чей там карман. Знаем, что след обрублен ровно на границе его земли и обрублен его рукой. Для Палаты этого хватит, чтобы поставить вопрос ребром. Для нас, чтобы его задать.

Коршунов, не спрашивая, положил передо мной вторую папку.

Я открыл её и понял, что до сих пор день шёл неплохо.

Газетные вырезки, подшитые по датам. Брянские листки, близкие к Одоевской. Три владимирских бульварных выпуска, купленных, судя по всему, оптом.

Заголовки лезли в глаза. «Что развязывает языки во Владимире». «Признание, которого не было». «Очевидцы: люди каменеют, когда князь смотрит».

Дальше шёл грамотный текст, и это я отметил сразу, хотя признавать не хотелось. Ни одного прямого обвинения. Ни одной проверяемой фамилии. Безымянный гость торжества вспоминал, как у него самого «отнялся язык». Безымянный источник ближе к княжеской канцелярии рассказывал, как на совете в Муроме люди говорили не то, что собирались. Всплыла старая история годовой давности, в которой я заставил гродненского князя Мстислава Давыдовича признаться во всех грехах, «глядя ему в глаза».

Слухи эти ходили по Содружеству давно, я о них знал и относился к ним, как к грязи на сапогах: неприятно, отчистится. Кто-то собрал их, отмыл, причесал и выложил в один ряд, отчего и получился характерный портрет.

Менталист…

Я усмехнулся, и усмешка у меня вышла кривая. Сколько времени я охотился за менталистом, убившим Терехова, Потёмкина и Понтиака, а теперь в менталисты записали меня самого.

И всё же противники были близки. Мой дар не тянет из человека слова клещами; он ломает чужую волю, внушая мою собственную. Разница в том, что обычно человек говорит правду, а не то, что я хочу услышать, потому что велю я именно это.

Императорская воля

— вещь пострашнее любого чтения мыслей, и если бы эти писаки понимали, о чём пишут, они писали бы совсем другими словами и дрожащей рукой. Они не понимали, тыкая пальцем в темноту, но попали в трёх шагах от истины.

А главное, с Меншиковым я её не применял вовсе. Графа утопила его собственная гордость, зелью Зарецкого оставалось лишь снять последний тормоз, и защите не доказать ни того, ни другого.

— Ставки выросли, Прохор Игнатич, — Коршунов прочитал злость на моём лице. — Дело больше не о графе.

— Договаривай, — я отодвинул вырезки.

— Нейтралы.

Он перебрал вырезки сухими пальцами.

— Иваново-Вознесенск, Арзамас, Касимов, Симбирск, ещё пятеро помельче. До сих пор они держались в стороне и нас это устраивало. Теперь они читают, что угрюмскимй князь на приёме вынимает у людей чистосердечные признания, и примеряют эту ситуацию на себя. Смотрят ещё не как противники, но уже как обеспокоенные соседи, которые вдруг задумались, что будет, если вы приедете к ним с визитом. Трещина, ядрёна-матрёна, и пока она в волос толщиной, но тенденция настораживает.

— Проиграете в Палате — проиграете не судебный процесс, — добавил Стремянников. — Проиграете доброе имя. Первое не страшное, второе — смертельно.

В дверь сунулся секретарь и доложил, что на связи Суворин.