Страница 78 из 82
Медиамагнат был мной с потрохами, и он рвался в бой, услужливо пытаясь доказать собственную полезность. Голос у него в трубке дрожал от профессионального азарта: он предлагал развернуть кампанию, вывалить встречные материалы, подтянуть Сорокину, засунуть в прямой эфир троих врачей и двоих правоведов, которые объяснят, что меня уже проверяли на тип магического дара во Владимире, и никакой я не менталист, а дело лишь в пьяном графе с длинным языком.
Я слушал его секунд сорок.
— Нет, — отрезал я.
— Ваше Высочество, но они же… — голос в трубке аж дрогнул от обиды.
— Нет, Александр Сергеевич, благодарю за предложение.
Я поймал себя на том, что хожу по кабинету, и остановился.
— Если я начну отбиваться в газетах, я стану играть на их поле. Они мне: менталист. Я им: не менталист. Они мне: вот очевидцы. Я им: вот мои очевидцы. И к концу месяца вся страна будет обсуждать, менталист я или нет, и никто уже не вспомнит, что рязанский князь укрыл организатора диверсии, которая едва не погубила полсотни человек. Они меняют предмет разговора, а я в этом балагане участвовать не намерен.
— И что тогда? — в трубке было слышно, как он растерянно дышит.
— Увидите.
Я положил трубку и повернулся к своим.
Драка в газетах — не мой бой. Я это понял ещё в прошлой жизни, когда сообразил, что глупые слухи мечом не рубятся, а вот дела рубятся отлично. Тебя можно на словах обвинить в чём угодно; отменить решение, вынесенное публично при семи судьях и всём Содружестве, куда труднее.
Грядущий процесс мы обсуждали до темноты, и к вечеру у меня рябило в глазах от усталости.
Обращение выходило коротким, но крепким. Мы не обвиняли князя в диверсии; такое было бы враньём, и, что хуже, враньём недоказуемым. Мы обвиняли его ровно в том, что он сделал: получив следственные материалы, ведущие к его подданному, он отказался этот след разматывать и отделался отпиской. Дальше шли приложения, и набралось их на добрую папку.
Заверенная запись Крылова, где голос графа размеренно, с удовольствием знатока, объясняет свой план. Репортёрская съёмка, ушедшая в эфир и в архивы полудюжины изданий, и её уже не изымешь ниоткуда. Московское решение — установленный судом факт диверсии и её связи с компанией. Показания переманенных управляющих о том, как через конторские каналы шли распоряжения по «восточному проекту». Признание бригадира и вся оборванная цепь до рязанской стены.
Иными словами, мы пытались прижать Долгорукова не преступлениями Меншикова, а тем, что он эти преступления отказался расследовать, и тем нанёс ущерб уже моему суверенном княжеству.
— Свидетели, — Стремянников отложил перо. — Бумага бумагой, а Палата любит живых людей…
Голицыну я звонил сам.
Между нами лежала ситуация в Великом Новгороде, и мы оба это помнили. Он знал о созыве совета заранее, знал повестку и смолчал, выжидая, когда я приеду в Москву и попрошу о помощи. Поводок был приготовлен и лежал наготове. Я не приехал; я выкрутился сам, а руку он поднял последним, когда исход был виден слепому. С тех пор в его голосе появилась осторожность, которой раньше не водилось.
Просить я не стал тогда. Не собирался и теперь. Я изложил дело сухо, как рапорт: что подано, против кого, что мне нужно.
Князь Москвы выслушал, помолчал, и в этом молчании я успел прикинуть, во сколько мне обойдётся его отказ.
— Я приеду и расскажу, что видел и слышал, — уронил он наконец.
Приеду. Не «пришлю свидетельство», не «подпишу, что составите». Сесть на скамью свидетелей в Белой Палате, на глазах у всего Содружества, и своим именем подпереть человека, которого пол-Содружества уже называет менталистом. Это стоило дороже любой бумаги, и предложил он это сам.
Вот, значит, как он платит по счетам.
— Тут дело не в вас, Прохор Игнатьевич, — добавил он, и в голосе прорезалась знакомая суховатая твёрдость. — Я был в том зале. Граф говорил при мне, и на него никто не давил, и стоял он на ногах твёрже, чем половина гостей. Врать я об этом не стану ни в вашу пользу, ни в чужую.
— Мне довольно, чтобы вы сказали правду, — ответил я честно.
— Это я о вас уже понял.
Ему было неловко, и неловкость свою он прятал за этой деловитостью, и мешать я ему не стал.
Магнат Демидов согласился дать письменные показания, и это было даже надёжнее личной явки. Он связан магической клятвой не злоумышлять против меня, и это гарантировало, что там он не воткнёт какую-то подлянку. КУпец Золотарёв прислал бумагу к утру, без разговоров и без просьб.
— Теперь о рисках, — Стремянников снял очки, и по этому движению я понял, что сейчас будет неприятное.
— Слушаю.
— Судьи. Кто именно сядет в зале из текущей двадцатки, не знает никто, включая самих судей. Значит, состава мы не предскажем и людей не подготовим. Раз.
— Дальше.
— Ответчик попробует развернуть против нас зал.
Он потёр переносицу.
— Долгоруков не станет выгораживать графа, ему на графа плевать. Он будет защищаться сам, и защита его будет в том, что перед Палатой стоит не князь Рязани, а вопрос: можно ли верить человеку, при котором у людей прорезается поразительная искренность. Они превратят процесс над укрывателем в процесс над вами.
Пусть…
Они хотят вывести меня в центр зала, и заставить оправдываться на всё Содружество. Значит, я выйду в центр зала, положу на стол бумаги, но сделаю так, что оправдываться будут уже они.
— Пусть пробуют, — я отвернулся от окна. — Мне же удобнее. Я всю жизнь предпочитал драку при свидетелях драке в подворотне.
Стремянников хмыкнул и стал собирать бумаги.
Обращение ушло в Переславль на следующее утро, с его помощником Тихомировым, который умудрялся успевать везде. Секретариат Палаты на острове принял нашу папку, прошнуровал, пронумеровал и выдал расписку с тяжёлым оттиском свинцового цвета.
Дело было принято. Дальше очередь, жребий и день заседания.
Ждать пришлось одиннадцать дней.
Накануне заседания я поднялся затемно, побрился, и вышел во двор в половине шестого, чтобы отправиться в Кострому с деловым визитом к ландграфу Черкасскому.
Ноябрьское утро было холодное и чистое, с инеем на брусчатке. Вертолёт стоял на площадке, и лопасти его были неподвижны, и вокруг машины отчего-то не суетились техники.
Пилот Галиев шёл мне навстречу от ангара медленно и тяжело, без обычной перед вылетом бодрости, и уже по одной этой походке я понял, что услышу нечто дурное. Фуражку он нервно крутил в руке.
— Ваше Высочество…
— Да?..