Страница 6 из 82
Тот же, кто напрямую портил мою железную дорогу, имел доступ к путям, время и инструмент, чтобы обработать девять шпал одну за другой, не вызвав ни косого взгляда, ни вопроса, ни даже случайного любопытства со стороны ночной охраны. Либо человек из бригады, либо тот, кого впустили как своего. Прямо сейчас он мог стоять в двадцати шагах от меня, среди рабочих у станционных путей, пить из кружки чай и даже не нервничать.
Пальцы на рукоятке ключа сжались до белизны. Я заставил их разжаться. Ни один мускул на лице не дрогнул: шум спугнёт крысу, а крыса, не знающая, что её вычислили, приведёт Крылова к своей норе.
Через несколько дней с помпой и фанфарами был запланирован первый рейс — публичный смотр поезда: корреспонденты Суворина, гости из соседних княжеств, инвесторы, державшие облигации и желавшие увидеть, на что потратили их деньги. Я сам объявил дату, и полмира знало, что в назначенный час поезд выйдет из Угрюма и проследует до Владимира. Сход рельсов на глазах у зрителей убил бы не смету и не график стройки, а доверие к самому проекту. Ни один купец не вложит рубля в транспорт, который в дебютном рейсе похоронил людей, ни один пассажир не сядет в вагон, зная, что первый такой же лежит на дне Клязьмы вместе с теми, кто в нём ехал. Одна катастрофа при всех, и вся идея рельсового пути будет похоронена на десятилетия вперёд, а враги будут тыкать в неё пальцем при каждом упоминании железной дороги.
Тот, кто это устроил, метил в доверие общества и выбрал единственный день, когда одно крушение хоронит всё.
Я повернулся к Фишеру, вспомнив одну важную деталь. Рижанин смотрел на мост, и челюсти его были стиснуты так, что на них проступили желваки.
— Манфред, — позвал я, — кто ведёт состав завтра?
— Я, — ответил он и чуть помедлил. — Если кому-то суждено убиться на моей дороге, я предпочитаю убиться первым. Хотя бы не придётся писать отчёт.
Шутка вышла мрачной, вполне соответствуя текущей ситуации. Я не улыбнулся, ведь в первом вагоне должны были ехать жена Манфреда и дочь, те самые, которых я вернул ему из Риги, вытащив из-под носа фон Рохлица.
— Ни слова. Никому, — выпрямившись, я посмотрел Фишеру в глаза. — Ни бригадирам, ни обходчикам, ни охране.
Он кивнул.
— Ночью вчетвером замените шпалы и затянете крепёж,: ты и трое моих людей, которым я доверяю свою жизнь. Они прибудут через пару часов.
Пускай заставлять гвардейцев заниматься тупым физическим трудом — это всё равно, что забивать гвозди магическим жезлом, но лучше так. Зато я смогу быть спокоен за секретность.
Я выдержал паузу.
— Первый рейс не отменяем и не переносим. Тот, кто это устроил, ждёт крушения при всех. Обойдётся. Готов поспорить, он даже будет присутствовать среди приглашённых гостей. Крылов же займётся поиска нашего диверсанта.
Рижанин выдохнул. Ярость из его глаз не ушла, а руки оставались тверды.
— Понял, Прохор Игнатьевич, — проговорил он. — Сделаем.
— И и да, Манфред… Отличная работа. Твоя дотошность спасла множество жизней.
Не говоря уж про саму идею железных дорог.
Фишер приосанился и улыбнулся. Хлопнув его по плечу, я двинулся обратно к вертолёту. На языке вертелось имя, которое я не мог доказать. Граф Меншиков, хозяин Транзит-Содружества. Три захода он уже сделал чужими руками: вброшенный лозунг о массовой безработице, задранные тарифы, давление на Посадника. Три провала.
За следующие сутки Крылов перетряхивал бригаду и вскоре в допросной оказался сам бригадир. История вышла грязная и простая, как пять копеек. Бригадир, бывший плотник из одной мелкой строительной компании. Когда его сократили, он, с долгами и больной матерью на руках, перешёл к нам на путевые работы. Две недели назад к нему пришёл человек, предложил деньги и объяснил, что нужно сделать. Бригадир обрабатывал шпалы по ночам, алхимическим раствором, который ему передали в канистре без маркировки, раствор разрушал целлюлозу изнутри, не трогая поверхности. Болты ослаблял строго по инструкции, которую ему дали на листке. Кто считал допуски, бригадир не знал. Будучи частью строительной артели, он ходил по участку в любое время дня и ночи, и ни у обходчика, ни у охраны вопросов не возникало.
Крылов потянул за нитку дальше. Посредника, что приходил к бригадиру, удалось найти, тот сдал следующего, и цепочка оборвалась на третьем звене: управляющий торговой компании в Рязани, трёхлетняя бухгалтерия без единой дыры, контракты на поставку леса и скобяных изделий, всё настоящее, всё проверяемое, и ни единой ниточки дальше. Стена.
Коршунов, выслушав доклад, резюмировал в трёх словах: чистая профессиональная работа. Каждое звено знало только соседнее, концов к заказчику нет. Не первый раз кто-то выстраивает такие цепочки. Я был уверен, что знаю имя, и не мог его доказать. На руках ничего, что устоит перед судом, но в голове моей родился план…
* * *
Раиса пришла на четвёртую сессию так, как ходила перед командиром: спина прямая, лицо бесстрастное. Притворила дверь без хлопка, села в кресло, положила руки на подлокотники. Стала ждать.
В кабинете Анфисы было тепло и тихо. Настольная лампа под абажуром из жёлтого стекла давала мягкий свет, пара кресел стояла напротив друг друга, между ними — низкий столик с кувшином фруктового узвара, который за три предыдущие сессии ни разу не пригодился. Ни белых стен, ни больничного запаха. Анфиса принимала здесь не как лекарь, а как человек, переживший немало боли, и обстановку подбирала соответственно. Лихачёву это раздражало.
Тенебромантка скользнула взглядом по лампе.
— У тебя новый абажур? — спросила Раиса.
— Старый разбился, — отозвалась Анфиса.
— Пациент?
— Кот.
Уголок губ у Лихачёвой дёрнулся. Обмен был привычный и необязательный — четыре коротких фразы, которые ничего не значили и в то же время значили многое: за три сессии они притёрлись. Пусть разведчица по-прежнему держала оборону, будто сидела под бетонным панцирем, в этот кабинет она входила уже не как к зубному врачу, а как в знакомое место, где хотя бы стены не раздражают.
Менталистка молча наблюдала и чувствовала: за привычным щитом сегодня поселилось нечто новое, подвижное и колючее. Раздражение, взведённое тугой пружиной. Лихачёва пришла не просто обороняться.
— Я видела запись, — начала та первой.
Впервые за все четыре сессии тенебромантка заговорила сама, не дожидаясь вопроса. Анфиса молча кивнула, приглашая продолжать.