Страница 7 из 82
— Запись из Ракитного, — Раиса подалась вперёд, опёршись локтями о колени, и голубые глаза её сузились. — Наш князь, тот самый, что прочёл мне лекцию о разнице между убийством и пыткой, вчера на глазах у тысяч зрителей стегал Юсупова стальным бичом по спине. Зарядил от души, я сама видела. И после этого, не торопясь, добил того мерзавца.
Разведчица замолчала, давая словам повиснуть в воздухе, потом продолжила, и в голосе её проступила жёсткая ирония.
— Ему, стало быть, можно. Хлестать живого человека плетью и казнить. А мне за то же самое, за то, что зарезала мразь, торговавшую людьми, положены мозгоправ и скамья запасных. Объясни мне, Анфиса, чем его плеть отличается от моих ножей. Тем, что он князь, а я нет?
Лихачёва откинулась в кресле и раздражённо скрестила руки на груди. Три пустые сессии, на которых она отсиживала час, отвечая односложно и избегая разговора о личном, копили давление, и теперь это давление выплеснулось наружу. Аргумент был припасён заранее, как нож под подушкой, и в нём скрывался второй слой: «Ты, Анфиса, лечишь меня по его приказу, а он сам творит то же самое. Вся эта терапия — фарс».
— Я тоже видела запись, — негромко отозвалась менталистка.
— И⁈
— И ты права. Он ударил дважды. В этом была явная злость, а не расчёт, — Анфиса выдержала паузу. — Ты заметила, что было дальше?
Лихачёва не ответила, и Анфиса продолжила, не повышая голоса.
— Он замахнулся для третьего удара и опустил руку. Уверена, хотел стегать и дальше, но остановил себя. Убил Юсупова одним выпадом клинка, чисто, — менталистка наклонилась вперёд, голос ровный, без укора. — Похоже, он поймал себя на том же, что я вижу в тебе, и отступил от черты. А ты не отступила. У тебя есть человек, который тебя ждёт, и дело, в котором ты нужна живой и в своём уме. Только в тот момент ты об этом не думаешь. Сжимая клинок в руке, ты этого не видишь, для тебя ничего этого не существует.
— Красиво звучит, — огрызнулась Лихачёва. — «Он два раза хлестнул, а потом убил». Велика разница.
— Разница в том, что он решил остановиться. Выбор у него был, и он его сделал. А когда ты резала немца в гардеробной, у тебя был выбор?
Лихачёва не ответила, и в кабинете повисла вязкая тишина. Смеркалось, свет лампы лёг на лицо Раисы косыми тенями. Анфиса ощутила через
Эмпатию
, что за бронёй что-то дрогнуло. Не ответ, а именно его отсутствие выдало Лихачёву, потому что она знала ответ и не могла его произнести. Ведь произнести означало признать, а когда в склепе на берлинском кладбище перед ней оказался тот самый человек, чей палец когда-то ткнул в неё сквозь прутья нижегородской долговой ямы и произнёс «эту берём», выбора уже не было. Осталась только потребность заставить его мучиться, растянуть страдания ублюдка, чтобы он испытал хоть каплю того, что пережила она. И никакие доводы Анфисы об «остановившихся» и «вернувшихся» не имели к этому ни малейшего отношения.
Менталистка не стала давить и зашла с другой стороны.
— Когда ты закончила с Шереметьевым, что почувствовала? Стало ли тебе легче?
— Сделала дело, — отрезала Лихачёва. — Очистила мир от мрази.
— Я не про дело. Что ты почувствовала внутри?
Взгляд Раисы ушёл к окну. Через
Эмпатию
Анфиса считала то, что разведчица прятала даже от собственной головы: не удовлетворение, нет. Пустоту. Тяжёлое дыхание в пыльном склепе, руки в крови, привкус желчи во рту, звон в ушах и ничего за этим, ни грамма облегчения, которое должно приходить, когда мучившая заноза наконец вынута.
— А с немцем? — тихо спросила Анфиса.
Тоже ничего.
— Ты каждый раз ждёшь, что отпустит, но тебя не отпускает. Ты пробуешь снова и снова, потому что однажды ведь должно сработать. Обязано! Так?..
Скулы Раисы заострились. Зубы хрустнули. Панцирь, державший три сессии, дал едва заметный надлом, и Анфиса ощутила его так же отчётливо, как трещину в оконной раме ощущаешь по сквозняку, задолго до того, как её увидишь.
Менталистка перестала говорить как лекарь.
— Мы с тобой обе вышли из одного места. Ты это знаешь. Я сидела через стенку, может, через две. Тебя резали и кроили, а меня ломали, чтобы я стала ищейкой для тех, кто тебя резал: вынюхивала бы, кто из пленников ещё не сломался, и доносила на них. Ты лежала на столе, а я сидела в конуре. Места разные, а хозяева одни.
Лихачёва повернулась к ней. Голая, обескураженная растерянность мелькнула в глазах тенебромантки, и Анфиса увидела то, чего на прежних сеансах не было: привычный щит «тебе не понять, тебя не кромсали» треснул, потому что Анфиса тоже побывала внутри той машины, что изломала их обоих. Хоть и в другом отсеке, но в той же…
Голос менталистки упал почти до шёпота.
— Ты думаешь, что наказываешь их. Заставляешь платить. Вот только это не так. Каждый раз ты возвращаешься в ту камеру, в долговую тюрьму, каждый раз снова стоишь за решёткой, и чей-то палец тычет в тебя сквозь прутья: «эту берём». Только теперь ты по ту сторону. Ты берёшь их боль, чтобы хоть на минуту перестать быть той, которую выбрали. Минута кончается, и ты снова жертва, а не мучитель. Ты можешь убить ещё десятерых таких, и ничего не изменится. Ведь дело не в них, а в том, что Фонд и Гильдия сделали с тобой. Ты затолкала это поглубже и придавила крышкой, а оно живёт и жрёт тебя изнутри, и каждый раз, когда ты растягиваешь чужую смерть, вылезает на поверхность.
Раиса не перебивала и, кажется, не замечала, что её пальцы на подлокотниках свело.
Анфиса собралась с духом.
— Я знаю, потому что у меня было то же самое. Первые месяцы после освобождения я ненавидела каждого, от кого несло фондовской мерзостью, и если бы умела убивать в тенях, убивала бы. У меня Талант иной: я чувствую чужую боль и свою, и мне некуда было спрятать. Пришлось её прожить. Тебе тоже придётся, иначе ты станешь тем, во что Фонд так хотел тебя превратить: их изделием, живым оружием без воли и совести. Как те безмолвные нелюди, что убили Марину Соколову.
Лихачёва дёрнулась, как от ожога, и быстро отвела глаза. Марина Соколова зажимала ей пробитую артерию голыми пальцами и умерла в лазарете, пока Раису спасали хирурги. Марину убили такие же изделия Гильдии, и Анфиса только что поставила тенебромантку с ними в один ряд. Раиса не могла этого не услышать: ты становишься тем, что забрало жизнь у человека, отдавшего свою за тебя.
— А ты ведь не оружие. Ты человек, который выбрала Матвея вместо одиночества.