Страница 5 из 82
Глава 2
Бирман не разменивался на подробности, и, зная его привычку ворчать полчаса по любому поводу, от сырых шпал до неправильно заваренного чая, то, что он уложился в пару коротких предложений, говорило мне о серьёзности ситуации больше, чем любое объяснение.
Уезжать из Белгорода, оставив Светлану без прикрытия, я не мог. Её собственные солдаты вчера ещё служили покойному Юсупову, и кому из них теперь хватит жадности или глупости прикончить вдову, выступившую против хозяина, я не знал. Четверых гвардейцев я приставил к ней, коротко приказал не отходить от княгини ни на шаг и, если кто-то из белгородских неосторожно чихнёт, стрелять не раздумывая. Галиев поднял вертолёт, и через два часа я уже был на месте.
По дороге я видел стройку сверху: у Владимира — станционные платформы, каркас локомотивного депо, ремонтные боксы, сортировочные пути и тупики, погрузочно-разгрузочные площадки, топливные резервуары; вдоль пилотного участка — будки обходчиков, сигнальные посты, насыпи с блестящими нитками рельсов. Месяцы работы, сотни людей, сотни тысяч рублей, вбитые в каждый километр.
Фишер ждал у поворота перед мостом через Клязьму. Насыпь здесь шла вдоль речного откоса, загибаясь влево к мосту, и утреннее солнце било в рельсы так, что те слепили. Рижанин сидел на корточках у третьей шпалы от начала кривой, положив на колени тяжёлый гаечный ключ, и при моём появлении поднял голову, не вставая. Лицо у него было такое, будто он нашёл под рельсами целую мину.
— Послушайте, Прохор Игнатьевич, — проговорил он вместо приветствия и ударил ключом по шпале.
Инструмент почти не отскочил. Здоровое дерево отдаёт сухим коротким щелчком, и металл подпрыгивает в руке, а тут он увяз, будто Фишер стукнул по мешку с мокрым песком. Я присел рядом. Рижанин молча переместился к соседней шпале и ударил по ней. Та же вязкая глухота, без малейшего отскока. К третьей — то же самое.
Первая моя мысль была ещё спокойной: сырость, повело дерево, подмочило дождями, дурная партия с плохой пропиткой. Скверно, конечно, и за пару дней до первого рейса совсем некстати, однако поправимо. Заменить десяток шпал бригада успеет, если взяться с утра. Я разогнулся, уже прикидывая, сколько запасных лежит на складе у станции. Вторая мысль: Манфред переволновался, бывает. Слишком много сил вложил в этот проект, вот ему везде и мерещатся заговоры…
Фишер покачал головой.
— Подождите. Я вскрыл торец.
Он подвёл меня к шпале, которую уже вывернул из гнезда и положил на край насыпи. Обнажённый срез выглядел нормально снаружи: плотная гладкая поверхность, тёмная от пропитки, без трещин. Фишер ткнул пальцем в сердцевину, и она расползлась под нажимом, будто мокрый хлеб. Волокна расслоились в бурую труху от самого центра, ровно по всей длине бревна, до последнего вершка.
— Это не гниль, — отчеканил инженер. — Та идёт пятном от края, от коры внутрь. А здесь разрушено по всему сечению, от сердцевины к поверхности, и при этом снаружи ничего не видно. Дерево убили изнутри.
Спокойствие с меня слетело разом. Я присел обратно, провёл пальцем по трухе и понюхал. Слабый кислый запах, неестественный. Алхимический состав, растворяющий целлюлозу, или что-то из той же породы. Простукиванием обнаружить можно, глазами — нет, и обходчик, прошедший здесь вчера с актом приёмки, ничего бы не заметил, даже если бы нагнулся к каждой шпале с лупой.
Годы, проведённые Фишером в подвалах минского Бастиона, где маршал Дитрих прятал от орденских ищеек шестьдесят восемь «казнённых» инженеров, научили рижанина слушать материал руками. Под землёй, где не было ни испытательных стендов, ни контрольных приборов, технику проверяли на звук и на ощупь, и привычка простукивать каждый стык, каждое крепление, каждый узел осталась у Манфреда навсегда. Без неё я вскоре стоял бы на берегу Клязьмы и считал тела, доставаемые из воды.
— Сколько шпал? — спросил я.
— Девять проверил. Все девять мёртвые. Дальше не пошёл, набрал Бирману.
Девять шпал подряд, на повороте. Я опустился на колено перед ближайшим стыком и взялся за болт, крепивший рельс к подкладке. Вроде затянут. Достал из кармана перочинный нож, приложил лезвие к головке и повернул. Болт подался на четверть оборота и лишь тогда упёрся. Перешёл к следующему — то же самое. К третьему, четвёртому, пятому. Каждый недотянут ровно на одну и ту же величину, будто по лекалу.
— Интересно девки пляшут… — произнёс я вполголоса.
Фишер молча кивнул. Он уже понял, я видел это по его лицу.
Четверть оборота… Сама по себе эта слабина ничего не стоила: на прочной шпале и на прямом участке болт держал бы и при худшем недотяге. Рука обходчика, привыкшая проверять крепёж подёргиванием, люфт не ловила, болт сидел плотно, не болтался и не звенел. Беда в том, что под подкладкой лежала не шпала, а труха в деревянной оболочке, и эти два обстоятельства работали в связке: на изгибе, под тепловозом на приличной скорости, центробежная сила давит рельс наружу, шпала проминается под нагрузкой, подкладка проседает, и тот зазор в четверть оборота, который на статике ничего не значил, превращается в люфт. Рельс ползёт наружу на считанные миллиметры, колёсный гребень, то есть выступ-бортик, который не даёт колесу соскочить с рельса, перескакивает через его край, и состав вылетает с колеи.
Я медленно выпрямился и посмотрел на мост. Поворот перед ним был единственным крутым изгибом на всём пилотном участке. Выше шла прямая — там состав, потеряв рельс, сел бы брюхом на шпалы, проскрежетал бы сотню метров и встал. Бригада потом неделю ставила бы вагоны обратно и крыла матом всё, что движется, но пассажиры бы не пострадали. Ниже, за мостом, насыпь вела через поле, и вагоны легли бы на бок: скверно, но среди серьёзно пострадавших вряд ли нашлось бы много погибших.
Здесь всё по-другому. На кривой состав вынесло бы с дуги прямо через ограждение моста и в Клязьму, и со стороны всё выглядело бы чисто: машинист превысил скорость на повороте, потерял управление, виноватых ищите среди покойников. Следователь не полез бы на дно реки перебирать обломки.
За всем этим стоял расчёт, а не случай. Шпалы вытравлены так, чтобы не вызывать подозрений. Крепёж доведён до вымеренного недотяга. Кто-то разбирался в рельсовом деле несмотря на всю его новизну, когда составляли план этой диверсии. Работал явно специалист. Значит, он имел отношение к тем крошечным железным дорогам, что соединяли в Европе промышленные объекты со складами и пристанями.