Страница 50 из 82
Столбики на доске росли вразнобой. Пока считали первый десяток, в зале ещё шевелились и перешёптывались; дальше сидели не дыша. Светлана поймала себя на том, что считает вместе с каждым движениям грифеля, и бросить это занятие оказалось не проще, чем утренние взгляды на пустое кресло: мел стучал, и мысленный счёт продолжался сам, помимо её воли. Когда её столбик дополз до двадцати одного, где-то в задних рядах скрипнуло кресло, и звук этот прозвучал громче дневного дождя.
Итог зачитывали под ошарашенными взглядами публики.
— Её Светлость княгиня Светлана Анфимовна Юсупова, — двадцать два голоса, — старческий голос без натуги доставал до дальних рядов. — Его Светлость княжич Пётр Николаевич Юсупов — девять. Её Светлость княгиня Валентина Борисовна Дашкова, урождённая Юсупова — шесть. Его Сиятельство граф Константин Андреевич Клейнмихель — три. При установленном пороге в двадцать один голос из сорока избранной княгиней Белгородской объявляется… Светлана Юсупова.
Зал онемел на долгую секунду, переваривая услышанное: выиграла та, кого месяц назад не брали в расчёт вовсе, считая безмолвной тенью, не человеком.
«Двадцать два против необходимых двадцати одного»
, — подумала Светлана. Всего одна ступень над порогом, и стоять теперь предстояло на этой ступени, а перил к ней не полагалось вовсе. Неосторожный шаг и, того и гляди, сверзишься, свернув себе шею. Девять голосов, отданных её мальчику чужими стараниями, она приняла как девять уколов, по одному на род. Ни один из них не голосовал за её мальчика. Каждый из девяти знал, что голосует не за Петра, а за пронырливого старика у него за спиной, и всё-таки выводил в бюллетене имя её сына, и каждый такой листок кормил его ненависть к ней. Мальчику девять раз подтвердили, что он прав, что мать — его враг, и, что ему должны трон. С такой поддержкой не выздоравливают…
Первым опомнился боярин Толмачёв.
— Подкуп и угрозы! Вот чем взят этот зал! — он не поднялся, а взвился с места, багровея от шеи до самой макушки. — Половину скупили с потрохами, вторую запугали чужой гвардией! Род Толмачёвых итогов не признаёт и в этом балагане более не участвует!
К дверям он пошёл, не поклонившись ни Думе, ни счётной тройке, и следом потянулись его люди, те самые, что днём печатали шаг. Про чужую гвардию вышло почти смешно. Всё голосование гвардейцы Платонова, как тот и обещал, простояли в ста шагах от крыльца, не подойдя к нему ни разу, и выходило, что давили они оттуда, через площадь, одним своим существованием.
Вторым поднялся поверенный Дашковых и наконец развязал свою папку.
— Его Светлость и Её Светлость уполномочили меня заявить, — читал он гладко, не отрываясь от листа, — что допущенные в ходе волеизъявления нарушения, равно как присутствие в городе вооружённой силы иностранного государя, не позволяют считать объявленный итог отражением свободной воли белгородской знати…
Дальше Светлана оценивала не слова, а сам факт их существования. Такие формулировки не пишутся за пять минут между подсчётом голосов и объявлением результатов. Бумага в плоской папке прождала своего часа с самого утра, а вернее всего, со вчерашнего дня. Выходит, непризнание продумали раньше, чем зал даже проголосовал.
Третьим встал Клейнмихель, и говорил он короче всех.
— Выборы, проведённые под давлением чужой армии, не могут считаться свободными по умолчанию, — граф одёрнул сюртук и обвёл зал скорбным взглядом пастыря. — Совесть не позволяет мне признать их итог. Это всё, что я имею сказать.
И сел. Ни горечи проигравшего, ни злости в этих словах не было, одна смиренная готовность пострадать за высокие убеждения. Убеждениями здесь, впрочем, и не пахло. Граф будто бы озвучил текст для кого-то другого, и адресат его послания сидел вне зала.
Потом начались поздравления. Купеческий старшина тряс её руку первым и дольше всех: гильдия сосчитала свою выгоду ещё до вскрытия урны. Подходили главы успокоенных родов, кланялись в вечной верности, произносили положенное, и по глазам было видно, как половина прикидывает, чем обернётся её правление, а вторая гадает, доживёт ли оно до конца недели. Светлана кивала, благодарила, отвечала ровно столько, сколько требовало приличие, а взгляд сам возвращался к дверям, за которыми одна за другой скрылись три непримирившиеся спины.
Победу она получила. Оставалось её пережить.
* * *
В девять вечера на стол в кабинете арендованного особняка легла карта Белгорода, и Валентина Дашкова повела по ней ножом для бумаг с красивой костяной рукоятью, как учитель указкой. Дом сняли на месяц, а кабинет уже пах хозяином: табакерка на приставном столике, тяжёлое пресс-папье с воронежским гербом, привезённое из дома, кресло, развёрнутое к камину так, как князь любил сидеть у себя.
— В полночь подполковник Бражник поднимает верные ему роты, он о том предупреждён, — говорила Валентина ровно, не отрывая глаз от карты. — Дума, арсенал, комендатура, дороги. Всё берётся разом, тихо, караулы также предупреждены. Отряды развозят главам родов «приглашения» и свозят их на экстренное заседание. Заседание объявляет дневные итоги недействительными ввиду вскрывшихся нарушений и вверяет временное управление княжеством князю Дашкову до проведения новых выборов.
Нож в её пальцах съехал к южному обрезу карты.
— Колонна выходит с рубежа манёвров в одиннадцать. К четырём утра она встаёт у южной заставы и стоит. В город не входит ни одна машина, пока Дума не примет решения и не попросит о наведении порядка. Мы приглашены, а не вторглись, господа. Извольте помнить это до рассвета. Ночь пройдёт и забудется, а газеты с этими формулировками появятся на столе у всего Содружества
Сам князь Дашков слушал план собственного возвышения, солидно кивая на каждом пункте, и удерживал такое лицо, будто всё это придумал сам. Получалось средне. Карту разметила жена, сроки развела по часам жена, и даже нож, которым водили по его будущему княжеству, принадлежал ей. Князь утешал себя тем, что войско у заставы будет стоять всё-таки его, воронежское, и что народу на главной площади завтра покажут всё-таки его, а не жену.
Третьим за столом сидел связной княгини Одоевской. Природа потратила на его лицо ровно столько усилий, сколько канцелярия тратит на пятую копию, и оттого узнавать его приходилось заново при каждой встрече. Он пил чай маленькими глотками и вступал в разговор только затем, чтобы уточнить время. Четвёртым сидел человек, которому Дашков ещё утром не подал бы руки.