Страница 51 из 82
Граф Клейнмихель расположился в дальнем кресле по-хозяйски, будто просидел в этом кабинете всю предвыборную кампанию. Представили его буднично, четвертью часа раньше: белгородец, кандидат, голос возмущённой Думы; ночному заседанию потребуется местное знатное лицо, и лучшего в городе не сыскать. Дашков тогда поперхнулся, сдержав внутри все крепкие слова. Даже до него дошло, что брянская союзница вела двух лошадей разом и до этого вечера не считала нужным их знакомить. Валентина приняла новость стоически и удостоила графа наклоном головы, выверенным до мельчайшего градуса.
Граф, к слову, сглаживать неловкость и не думал.
— Не стану изображать, будто пришёл сюда из любви к искусству, — он покатал в пальцах пустую рюмку и поставил её донцем вверх. — Совесть, господа, инструмент тонкий: если ею не пользоваться, она сохраняется как новая. Выборы я проиграл, и отступать мне уже некуда. Цену моего участия вы уже знаете и, надеюсь, когда дойдём до раздачи постов, о том не забудете. Спросите лучше, как я объясню городу своё «Белгород белгородцам». — Клейнмихель позволил себе лукавую улыбку. — А я от него и не отступал. Династическая уния с роднёй покойного государя — это кровь и семья. Чужак с гвардией за спинкой вдовы — это вражеский поводок. Из двух зол я выбираю меньшее, и мои стороннику такую арифметику поймут с первого раза.
О второй причине граф умолчал. Посредник, через которого делалась вся его грязная работа, вероятно засветился, и что означает такой ляп, Константин Андреевич понимал без подсказок. Пост при новой власти оставался единственным выходом из угла, куда он сам себя загнал, и шёл он в эту «дверь» ва-банк, уже не оглядываясь по сторонам.
Князь Дашков слушал графа со смешанным чувством. Перебежчиками и предателями князь брезговал с юности, как надкушенным червивым яблоком, а тут выходило, что надкушенное придётся не только принять, но и догрызть, усадив его завтра рядом с собой в правительстве. Утешало одно: убедительный голос и белгородское имя значили в эту ночь больше собственной брезгливости, а считать Роман Михайлович умел, что бы там ни думала о нём жена.
Настал черёд и князю почувствовать себя хозяином положения.
— Боярина Толмачёва можно вычеркнуть из противников, — Дашков откинулся в кресле, растягивая удовольствие от чужого удивления. — Я перетянул старика на нашу сторону ещё вчера. Пост главы правительства успокоит все его нелепые амбиции. За это он подтолкнёт своих людей и окажет нужное влияние на Бражника и, главное, передаст нам мальчишку. Без знамени мы просто вторгшаяся армия, господа. Со знаменем мы — защитники законного наследника, который сидит сейчас в гостевых покоях у Толмачёва. Этой же ночью мы заберём его у старика: нечего такому полезному знамени ночевать в чужом доме. А чтобы сомнений не осталось ни у кого, наутро наследник перед камерами сам поблагодарит спасителей и отдаст свой голос в нашу пользу, — Роман Михайлович снисходительно улыбнулся. — Согласится, не тревожьтесь. Живые наследники сговорчивее мёртвых, и у мальчика достанет ума понять это с первого намёка.
Валентина мужа при людях не поправила. Про себя поправок набралось три. Никакого поста Толмачёв не увидит. Утренней речи тоже не будет: выпускать к камерам мальчика, который на дебатах проклинал родную мать, а ей, родной тётке, в лицо кричал о своём праве на трон, всё равно что жонглировать гранатой без чеки на глазах у всей страны. Заготовка против мужниного спектакля у неё уже имелась: наутро при наследнике окажется лекарь — мальчик, скажут Думе, сломлен горем и дорогой, и его покажут издали, на присяге, молчащим. Муж поворчит и уступит, как уступал всегда; своих затей она ему ещё не проигрывала.
И конечную точку маршрута супруг представлял себе неверно: знала её она одна. Этой ночью наследник был нужен живым для страховки на случай, если мятеж забуксует, в Думе не получится собрать нужные подписи и знамя понадобится целым. В такой ситуации заговор всегда можно переиграть по иному сценарию, получив «регентство при нестабильном наследнике».
Если же всё пройдёт безупречно, дальше живой Пётр превращался в вечную угрозу новым правителям, и потому от него следовало избавиться. Днём до мальчика где-нибудь вдали от города дотянутся «люди Платонова», и страна поверит с полуслова: несколько недель назад бесчестный угрюмский князь зарубил его отца, теперь добрался и до сына, потому что тот посмел выступить против узурпатора. Печально, что Земля вообще носит таких аморальных людей…
Тень этого мученика до конца дней будет преследовать Платонова, исправно работая на унию. Вывод, вынесенный из недавнего разговора с племянником, этой ночью становился планом действий.
Когда мужчины перешли к коньяку и делёжке завтрашних кресел, она поднялась, сослалась на дела по дому и притворила за собой дверь соседней комнаты, где достала магофон.
Первый вызов ушёл в казармы подполковнику Бражнику. Муж её рассчитывал, что на на офицера повлияет боярин Толмачёв, но княгиня предпочитала не полагаться на авось, и потому давно завербовала бойкого командира.
— Принято, — отозвался Бражник, дослушав приказы, и дал отбой. Подполковник экономил слова даже там, где за них не платили.
Второй вызов ушёл человеку, о существовании которого не догадывался даже муж.
— Заберёте княжича из усадьбы Толмачёва. Скажете: ночь неспокойная, семья забирает наследника под свою защиту, — она говорила тем же тоном, каким заказывала цветы к приёмам. — Увезёте на юг, навстречу армейской колонне. В Думу не везти ни под каким видом.
— А если боярин заупрямится? — уточнил равнодушный и почти скучающий голос в трубке.
— Боярин своё отработал. — Валентина разгладила несуществующую складку на рукаве. — Его не жалейте.
За стеной глухо рокотал голос мужа. Князь репетировал перед зеркалом завтрашнее обращение к народу Белгорода: примерял отеческую скорбь, выдерживал паузы, поднимал и опускал подбородок, выбирая ракурс спасителя города. Слов было не разобрать, да Валентина и не вслушивалась. Слова этой ночи писала тоже она.
В одиннадцать за окнами особняка прошли, не зажигая фар, первые грузовики; тяжёлый гул моторов прокатился по улице и стих в стороне казарм.
* * *
Город, выигранный днём, менял хозяина, уложившись в один час.