Страница 47 из 82
— Мне нужно знать, на кого из колеблющихся вы ещё можете повлиять, — перешёл я к делу.
— На двоих. Может, троих, если напомнить им о кое-каких любезностях, оказанных тем Бастионам в прошлом.
Она помолчала, взвешивая.
— Свяжите затею врагов процедурой, князь. Они сильны, пока сами пишут правила. Заставьте их защищаться, и половина зала вдруг вспомнит, что и у неё есть голос.
— Непременно, — отозвался я. — Ягеллонку я беру на себя.
С Данилой Рогволодовым из Минска разговор вышел короче и грубее, по-мужски. Длинных слов князь не жаловал.
— Кого валить и где встать? — только и спросил он, для которого всякое дело на свете сводилось к рубежу да направлению удара.
Я назвал ему двух-трёх правителей, к которым стоило подступиться, и Рогволодов обещал к утру сказать, кого из них можно перетянуть на нашу сторону, а кого лучше и не трогать, чтоб не спугнуть. Такой союзник цену набивать себе не умел, и оттого разговаривать с ним было легче, чем дышать в этом мире, полном интриг.
Польской княгине я позвонил, зайдя с того единственного, что она чтила выше всякой выгоды. Для неё процедура была святыней, и на этой святыне я и сыграл.
— Запустить Арбитров без разбирательства, по одному лишь громкому слову «прецедент», — напомнил я ей, — значит завтра позволить проделать то же с вами, с кем угодно, кто чем-нибудь не угодит инициирующей стороне. И такой прецедент выйдет пострашнее белгородского.
Она молчала долго, обдумывая сказанное со всех сторон, потом обронила, что будет голосовать, обдумав всё услышанное на совете. Большего мне и не требовалось: одно её слово завтра растянет дело на часы и не даст герцогам проскочить решение с наскока.
Двум колеблющимся, сёгуну Токугаве и консулу Верде, я звонил последними. Ни поддержки, ни клятв вечной дружбы я у них не выпрашивал — озвучил им голые факты, подкинул идею личной заинтересованности моих противников в происходящем, и оставил эти неудобные вопросы дозревать до завтрашнего вечера. Пусть, слушая инициатора, эти двое спрашивают себя, почему мне так страстно желают смерти и что хотят приобрести.
К рассвету твёрдого большинства у меня так и не набралось, но дело сдвинулось с мёртвой точки. Для одной ночи и это была не мало.
Распоряжения на время отлучки я отдавал Гавриле сам, при Светлане, и проговаривал каждое чётко, потому что любое из них этой ночью могло выстрелить.
Резиденция переходила на режим осады. Гвардия и пара Крестовского с Лихачёвой держат периметр и не пропускают внутрь ни единого незнакомого лица. Маги требовались на тот случай, если ломиться станут не с автоматами, а с чем посерьёзнее, против чего простой ствол бесполезен. Семья не выходит за стены ни под каким предлогом и ни по чьему зову, каким бы правдоподобным тот зов ни звучал. Алексей неотлучно при матери, с магофоном под рукой: мальчишка однажды уже выручил этот дом, засняв то, что снимать при нём не собирались, и телефон в его пальцах стоил доброго гвардейца.
— Что ж, — усмехнулась одними губами Светлана. — Впервые от того, что мальчишка не отлипает от этой штуки, выйдет хоть какая-то польза.
Люди Коршунова не сводят глаз с усадеб остальных кандидатов и с дороги на Воронеж, потому что если беда и придёт, то оттуда. Транспорта в Белгороде хватало, чтобы вывезти семью Юсуповых, если совсем припрёт, а в Угрюме резервная группа готовилась подняться по одному моему слову. Дорогу назад я расчертил заранее и оплатил вперёд: из Новгорода портал бросает меня в Москву, а на московской площадке всю ночь прождёт вертолёт, чтоб не потерять ни минуты.
Больше, пока я договаривал, Светлана не проронила ни слова. Сидела, сложив руки на коленях, и по лицу её нельзя было прочесть ровно ничего. Долгие годы при покойном муже выучили княгиню не выказывать ни страха, ни несогласия прежде срока. Только пальцы её и сжались тогда, на слове об эвакуации её с детбми, а когда я договорил, разжались.
Курский наёмник, взятый на той провокации с ряжеными, обмолвился на допросе: беспорядки оплачены лишь до дня голосования, а после, дескать, всё решится по-другому. Это «по-другому» приходило нынешней ночью, я ощущал это звериным чутьём, как грозу до первой тучи.
— Если начнётся, — я поймал взгляд Гаврилы, задача у вас одна. Дотянуть до моего возвращения и не позволить забрать Светлану и её детей, чтобы её не вынудили взять самоотвод. Ни геройства, ни громких побед мне от вас не надо. Всего лишь выстоять. Остальное — моя забота.
Гаврила отсалютовал без единого лишнего движения.
С княгиней простились коротко, у самой лестницы.
— Сегодняшняя победа или проигрыш будет зависеть от ваших действий. И первый удар, если он придёт, скорее всего, тоже держать вам одной, пока я не вернусь.
Она подняла на меня взгляд, спокойный и ясный, без того загнанного испуга, что читался в нём при первой нашей встрече в лесу.
— Тридцать лет, Прохор Игнатьевич, я держала удары, о которых вы никогда не узнаете, — без вызова и без жалобы откликнулась княгиня. — Переживу и этот.
На удивление я ей поверил. С той минуты, как я решился ехать, не давала мне покоя последняя мысль о том, могу ли я вообще оставить её тут одну. Оказалось, могу. Женщину, которую когда-то приходилось заслонять собой, заслонять больше не требовалось. Хозяйкой она оставалась в этом доме, полновластной, а не пленницей под моим караулом. Растёт…
* * *
Очередной день закончился для Белгорода напряжённым затишьем, а для Берлина и Парижа начался со сверки часов. Герцог Альбрехт Габсбург принял вызов магофона в кабинете с задёрнутыми шторами и по обыкновению налил себе коньяка. Хильдеберт Меровинг на другом конце линии обходился минеральной водой: парижанин предпочитал пьянеть от чужих ошибок.
Сверяли список. Напуганные белгородским прецедентом нейтрально настроенные правители Бастионов дрейфовали в нужную сторону: Баку отвечал уклончиво, а уклончивость хана Джеванширова издавна означала готовность примкнуть к большинству, каким бы оно ни оказалось. Ягеллонка требовала хотя бы формального разбирательства, и это требование устраивало обоих: разбирательство есть процедура, а процедуру ведёт тот, кто её назначил. Голицын молчал… Молчание Москвы герцоги, не сговариваясь, читали одинаково: мешать не станет.
Двоих вычеркнули сразу и без спора. Хранительница Мари-Луиз и минский князь Рогволодов встанут за Платонова при любом раскладе, только их двое на весь совет, и общего течения эта пара не меняла. Кворум постепенно складывался, оставалось его не растерять.