Страница 46 из 82
Я слушал собственные подначки в записи и не чувствовал торжества, только холодное удовлетворение охотника, у которого ловушка сработала точь-в-точь как задумана. Скорпион ужалил, потому что иначе не умел, а я лишь вывез его на середину реки.
Приговор суд огласил к вечеру. Иск удовлетворён целиком. Возмещение — в пользу Владимирского княжества, по месту нанесённого дороге вреда. До выплаты — арест на весь автопарк компании и на перевалочные базы, спасибо расположению штаб-квартиры компании в Москве. Суд сделал всё чисто, по бумаге, ни на волос не выйдя за черту доказанного, и этого мне хватало с лихвой.
Для Транзит-Содружества это стало смертным приговором, а вовсе не солидным штрафом, и все дальнейшие последствия я осмыслил, пока судья ещё дочитывал решение. Контрактов графской компании теперь никто не продлит — кому нужен возчик, у которого автопарк под замком, а завтрашний день под вопросом. Объёмы, что годами стягивались к одному подрядчику, растекутся по десятку мелких и крупных конкурентов, и назад их уже не собрать. Очередь желающих присоединиться к моей дороге от этого вытянется только длиннее. Лучших своих управляющих граф лишился ещё раньше, а теперь под арест встало и имущество, на котором держалась вся его махина. Год я ему когда-то отмерял с появления моих рельсов. Выходило, что был даже щедр.
Уже поднимаясь, чтоб уйти, я поймал за хвост простую мысль, ради которой, пожалуй, и стоило приезжать самому. Столько лет граф Меншиков торговал не перевозками, а безвыходностью — тем нехитрым обстоятельством, что везти груз больше не через кого. Такая монополия крепка ровно до часа, пока людям некуда деться. Моя дорога дала им альтернативу. Скандал на празднике показал, зачем от графа стоит бежать. И неуязвимая махина осела за одни сутки, буднично, как подрубленная сосна.
* * *
Депешу привезли в позднем часу, когда девятый день уже дотлевал за окнами княжеской резиденции. Дом постепенно затихал, его не оглашал плач Мишки, шаги слуг и просителей, дребезг посуды на кухне.
К ночи особняк подобрался, точно крепость, окружённая войсками. Лампы в коридорах пригасили, у наружных дверей сменили караул, и даже прислуга сновала тише прежнего, чуя нутром напряжение. Девять суток этой предвыборной кампании, что решала не только дальнейшую судьбу Белгорода, но и мою репутацию на ближайшие полгода, я таскал на плечах, будто приросший к телу доспех.
Мажордом положил передо мной плотный лист с сургучной печатью совета глав Бастионов и тихонько закрыл за собой дверь.
Я сломал печать.
Экстренное заседание совета в Великом Новгороде. Завтра вечером. Повестка — «Нападение Великого князя Платонова на князя Юсупова, квалифицируемое как акт военной агрессии». Ниже, ровной канцелярской строкой, шли две приписки. Явка строго личная, удалённое участие на этот раз не допускается. При неявке приглашённого вопросы рассматриваются заочно, при наличии кворума. Составлено было безупречно, с той приторной учтивостью, за которой здешняя знать привыкла прятать ножи.
При чтении от меня не укрылась умышленно выбранная дата.
У совета Бастионов не было ни формального главы, ни председателя, и в том крылась вся хитрость. Созвать заседание вправе любой лидер Бастиона. Решения проходят большинством при наличии кворума, а участвует тот, кто явился или подключился по магофону. Устройство это когда-то придумали, чтобы сильный не гнул слабых. Вышло наоборот. Теперь это удавка для всякого, кто хоть на шаг вырвался вперёд. Собирались они и по поводам куда мельче, так что придраться к самому созыву было решительно не за что.
Крючкотворы проклятые!
Три дня назад Боярская дума отдельным техническим заседанием, куцым и незаметным, утвердила час и дату голосования, выбрав завтрашний вечер. Ключевое в этом факте: «Отдельным». Ради одной строки в протоколе, которую всякий разумный человек решил бы между делом, не собирая ради неё Думу. Тогда я скользнул мимо этого взглядом, и зря.
Новгородский созыв лёг день в день в голосованием, и противник подстроил под него своё «экстренное» разбирательство. Чьих рук дело, я не знал, а вот замысел читался и без подписи.
Меня брали в клещи. Отсидеться в Белгороде и защищать себя по магофону не вышло бы, а раз так, быть я мог только в одном месте из двух. Останусь в Белгороде, и совет за сотни километров заочно рассудит, послушен ли Великий князь Платонов и не пора ли надеть на него узду Арбитров. Поеду в Новгород, и к моменту развязки меня не окажется там, где решается судьба княгини, за которую я чувствую себя ответственным.
Кворум напрягал меня сильнее возможных инцидентов с голосованием. Так или иначе в городе останется гвардия, а мои люди умеют драться и в меньшинстве. Вынесенной против меня главами Бастионов решение — это вражда с почти всеми сильнейшими фракциями разом. Петля, которую после не разрубить ни сталью, ни золотом. Значит, надо ехать, и другого выхода нет.
При мысли об этой ситуации я не мог не отметить, что Голицын смолчал во время нашей последней встречи. Не предупредил о готовящейся подлости, хотя дважды за минувшие годы он помогал рассыпать кворумы, что складывали против меня, и мог бы рассыпать третий, самый опасный из всех. Случайностью это быть не могло, оставалось понять замысел союзника.
Скорее всего меня мариновали. Пусть над Платоновым повисит угроза Арбитров, пусть понервничает от близости петли, а потом сам примчится в Москву — просить, кланяться, влезать в долг. Как бы крепки ни были наши отношения, помощь Голицына всегда шла имела свою цену. Рычагов влияния у московского князя было припасено на десятерых таких, как я, и он умел ждать. Выдержку эту я даже уважал, чего уж там, но гнуться под него не собирался ни на палец.
Раз дорога лёгкая отпадала, оставалась дорога потруднее — драться за голоса самому. Подковёрную возню я ненавидел всем нутром, как пехотинец — топкую грязь под сапогом, в которой вязнет любой честный шаг. Воевать на этом поле боя я решил единственным способом, от которого меня не мутило: прямым вопросом в лоб.
Первым я позвонил в Детройт. Мари-Луиз выслушала, не перебивая, и голос её по линии звучал так же сухо, как за столом переговоров.
— Значит, некто надумал натравить на вас Арбитров, — произнесла Хранительница без тени удивления. — Я вас предупреждала, что каждую вашу победу вам однажды припомнят. Не удивлюсь, если этим стоит герцог Меровинг, — холодный голос её выражал всё, что она о нём думала.