Страница 45 из 82
Глава 11
Встретила меня Москва косым дождём и мокрым гранитом Арбитражного суда. В зал я пришёл вовсе не ради юристов, за которых и без меня было кому отдуваться. Важно мне было иное. Пусть всё Содружество своими глазами увидит, как Угрюм судится по общепринятым правилам и законам, а не гнёт свою линию клинками гвардии и грубой силой, о чём так любили пошептаться у меня за спиной. В общем, следовало поиграть в законопослушного правителя, чтобы поправить мой пошатнувший образ.
Гремела эта тяжба по всем княжествам, и чужих глаз в зале набралось порядочно. Кто-то из репортёров строчил в блокнот, скучали в креслах бояре, а по углам сидели доверенные тех, кто приехать сам не рискнул, но исход выведать хотел из первых рук. За каждым таким взглядом сидел свой расчёт. И хотел я лишь того, чтобы все эти расчёты уткнулись в глухую стену закона, вычитанного до последней запятой. Пусть смотрят.
Самого графа в зале не нашлось. Вместо себя Меншиков прислал двоих поверенных, гладких и бледных, из тех, кому платят за складную речь, но по глазам их было отчётливо видно, что текущее положение они считают безнадёжным. Что, впрочем, не помешало им взять с графа аванс.
К моему удивлению, у самых дверей меня перехватил хозяин города.
Держался Голицын нарочито ровно, и в таком поведении сквозил расчёт. Ему важно было, чтобы эту выверенную корректность заметили присутствующие журналисты и непременно отметили в своих статьях. Ни намёка на общий интерес, ни тени сговора. О крепости моих улик он не спросил, поблажки не посулил. Обронил только одно, коротко и веско:
— Мой суд, Прохор Игнатьевич, примет решение на основании доказательств, что лягут сегодня на стол. По ним будут судить, и только по ним.
Можно подумать, без его поблажки наше дело прямо тонуло…
Подавив усмешку, я кивнул. Дмитрий Валерьянович по факту беспокоился, что крупный бизнес может увидеть в падении «Транзит-Содружества» некую злонамеренную расправу, будто бы князь подыгрывает моим интересам. А это уже могло вызвать отток коммерсантов из Бастиона, что плохо для казны.
Выждав, он договорил, не повышая голоса:
— Я безусловно заинтересован в вашей железной дороге и с нетерпением жду, когда она свяжет Москву и Владимир, но всё пройдёт по правилам.
Большего мне и не требовалось: с теми доказательствами, что Стремянников уложил в папку, честный суд закончился бы для графской компании однозначным приговором, а на нечестный рассчитывать не приходилось. Голицын наверняка понимал это не хуже моего, оттого и не набивался в благодетели. О дочери Василисе, гостящей в моём Угрюме, ни он, ни я не обронили ни слова.
Заседание пошло своим чередом, и я сел смотреть на чужую работу глазами командира, что натаскал роту сам, да в бой её не поведёт, пока сержанты справляются.
Защита повела единственную линию, что ей оставалась. Диверсия на дороге — личное помешательство владельца, его частная придурь, а «Транзит-Содружество» как юридическое лицо тут ни при чём и за хозяйское безумие отвечать не подряжалось. Ход был неглуп. Отсеки графа от компании, и московский иск повисает в пустоте, а с ним повисает и весь мой расчёт добить графскую махину через суд. Тогда судебное разбирательство перетекает в плоскость сугубо уголовную, что можно попытаться отбить в Рязани.
Пётр Павлович отразил этот ход играючи. Три вещи он выложил суду, одну за другой, не повышая голоса и не наседая. Приказ разыскать разбирающегося в рельсах инженера граф отдал не за домашним ужином, а в своей конторе, через Жилина, своего помощника, чему нашлись свидетели. Тарифную войну, которой душили дорогу, вела не графская персона, а компания, своими корпоративными решениями, за подписями и печатями начальства. А напоследок мой юрист поднял свидетеля.
Эдуард Исаченко, бывший коммерческий директор «Транзит-Содружества», из тех управляющих, что ушли ко мне, говорил напряжённо, но без тени злорадства, хотя позлорадствовать было над чем. Держался он не обиженным перебежчиком, а человеком, которому попросту опротивело выгораживать чужие грехи.
— Распоряжения по «восточному проекту» проходили в обычном рабочем порядке, — пояснил он суду. — Доводились до исполнителей, как любой другой заказ. Пометки «личная воля графа», — он позволил себе усмешку, — на них не было, ваша честь. Да и откуда ей взяться, если у Виктора Алексеевича попросту не было дел, которые компания не считала бы своими.
Поверенные попробовали смять свидетеля — помянули обиду отставленного директора, купленную преданность, длинную руку Платонова.
— Свидетель получает жалованье у истца, — вкрадчиво заметил один из них. — Стоит ли верить его словам при наличии явного конфликта интересов?
Судья этот аргумент не принял, да и сам Стремянников не повёл и бровью. Он лишь положил рядом с показаниями Исаченко копии тех самых банковских выписок, оплативших саботаж, за подписью Меншикова, и сухо предложил суду сверить почерк. Сверять не пришлось: почерк совпадал сам с собою. Адвокаты второй стороны смолкли.
Работа юриста была мне по душе: без театральных жестов, без крика, каждый удар достигал цели. Влезать с «умными советами» посреди боя значило бы только помешать, и я держал руки при себе. Я платил этому человеку за то, чтоб он знал закон лучше меня, и деньги свои он отрабатывал до последней копейки.
Оставалась последняя улика.
В тишине зала зазвучал голос графа. Кипящий от гнева, потерявший голову от эмоций, он растолковывал той давней праздничной публике про специальную алхимию в шпалах и, что болты достаточно недокрутить на четверть оборота, чтобы состав слетел с рельсов на скорости и лёг в реку. Зал закаменел. Я видел, как вытягиваются лица, как соседи перестают перешёптываться и подаются вперёд, как единым движением сотня чужих людей затаивает дыхание, вслушиваясь в гордость мастера, что сам себе роет яму. Каются обычно тихо, а этот срывался на крик и клокотал яростью. Его довели. Довольно было при всём зале обозвать лучшую его работу пьяной дуростью растяпы, и уязвлённая гордость, подкреплённая Болтуном, сама вывалила наружу всю правду. Та самая гордость теперь его и хоронила.
Подлинности записи поверенные оспаривать не стали, имелся в этом трезвый расчёт. Лицо их заказчика снятое камерами, обошло всю страну, отпираться было поздно и глупо. Версию с опоением или неведомым «менталистом» либо ещё не родили, либо приберегали для уголовной защиты в Рязани. Здесь, в московском зале, гражданские поверенные и не подумали её разыгрывать.