Страница 43 из 82
Такого грамотного хода ей не простили. Ещё звучали вопросы нового круга, когда по рядам поползли листки: серая бумага, мелкий шрифт, вдова-любовница, избавившаяся от мужа руками кровопийцы-Платонова. Подобную бумажку с разоблачением городского масштаба вручили, помимо прочих, и моей соседке с костяным рожком. Старушка поднесла листок вплотную к старомодным очкам, долго шевелила губами и в итоге, кажется, осталась недовольна мелким шрифтом сильнее, чем содержанием. Во мне поднялась знакомая холодная злость. В первой жизни с сочинителями подобных пасквилей я разговаривал коротко и один раз. Здесь мне полагалось сидеть, смотреть и держать ровное лицо, что я и делал, пересчитывая ряды, по которым ползла бумага: раздавали её с четырёх точек, слаженно, не по наитию.
Ответ последовал, но несколько иначе, чем могли предполагать враги. О заготовленных листках Коршунов знал за двое суток, потому что эти самые памфлеты нужно было где-то распечатать, поэтому в финале дебатов двери зала распахнулись перед моей женой. Прессу никто не предупреждал: операторы спохватились и развернули камеры в её сторону.
Ярослава прошла между скамьями, не глядя по сторонам, поднялась на помост под ошалевшим взглядом ведущего и встала рядом со Светланой, плечом к плечу. Она вошла как была, в дорожном платье, не переодевшись в парадное, и это тоже было ответом. Жена Великого князя рядом с женщиной, которую похабные листки назначили его любовницей, и обе смотрят в зал спокойно. Картинка отвечала лучше слов, и камеры уже разносили её по стране.
— Значит, вот чем тут занят зал, пока кандидаты делят белгородский трон, — Ярослава обвела взглядом скамьи, и в её голосе прорезалась знакомая мне сухая ехидца. — Отвечу коротко, господа, я не любительница публичных трибун. Своего мужа я знаю, и знаю по делам, а не по чужим наветам. Ему я полностью доверяю. Далее, я здесь единственная здесь понимаю, каково быть последней кровью свергнутого рода. Десять лет за мою голову была назначена цена, и охотники приходили за ней исправно. Я многое бы отдала, чтобы в те годы рядом со мной встал кто-то вроде Великого князя Платонова. Тем, кто гадит анонимно, этого не понять. Завидуйте молча.
Она помолчала, обводя зал тем спокойным взглядом, от которого в первом ряду кто-то поёжился.
— И ещё одно. Те, кто раздавал сегодня эту грязь, пусть молятся всем богам, чтобы до них первым добрался мой муж. Он человек закона: доведёт до суда, даст сказать последнее слово. Если же раньше него до этих людей доберусь я, суда не будет. Вас потом станут по кускам вылавливать из реки, и опознавать будут по зубам, — голос её не поднялся ни на ноту, и оттого угроза улетела в зал тяжелее любого крика.
Зал молчал. Крыть было нечем. Подобный гнусный вброс не опровергают по пунктам, его отвергаю целиком, и силы в двух женщинах на помосте оказалось больше, чем во всей измаранной бумаге этого города. Я смотрел на них снизу, из третьего ряда, и ловил себя на простом чувстве — гордости. С таким тылом воевать можно.
* * *
Шестую ночь предвыборной гонки гвардеец Дементий встречал на чердаке зерновой лавки, через улицу от подворья боярина средней руки, чей голос раскачивался между разными лагерями. Внизу попискивали мыши, сквозь рассохшиеся щели тянуло остывшей пылью и мучным духом, и двое напарников по очереди дремали у окна, сменяясь каждый час без напоминания. Дементий сидел с краю, привалившись плечом к стропилу, и следил за улицей глазами, которым темнота была не помеха.
Наводку дали люди Коршунова. После налёта на Ракитное они держали под наблюдением всех в городе, кто искал исполнителей для тёмных дел или сам предлагал себя внаём, и чужую бригаду заметили ещё на подходе, на постоялом дворе у южной заставы. Восемь человек, держатся кучей, по городу ходят парами, оружие возят в мешках из-под овса и на постой встали на отшибе, где меньше глаз. Всё в них выдавало людей, собравшихся не для пустых разговоров. Родион Трофимович выделил на них Дементия с двумя гвардейцами и уложил приказ в одну строку: не спугнуть раньше времени и взять на отходе.
За полночь бригада пришла к боярскому подворью, и Дементий подобрался. Усиленные глаза различали в темноте каждую пряжку, каждую нитку, и от увиденного у него заиграли желваки под кожей: на чужих плечах сидела его собственная униформа. Камуфляжные куртки гвардии Угрюма, ремни, шевроны с клинком и башней, всё как положено. Пошито было грубее настоящего, шов гулял, сукно взяли подешевле, только в ночном переулке при плохом свете сошло бы и не такое, а рассчитано было именно на мимолётный взгляд спросонья и чужую память. Свою униформу Дементий носил с гордостью, и смотреть, как этот комплект таскают наёмные громилы, было тошно. Он стиснул зубы и заставил себя дышать ровно: приказ был взять на отходе, и злость сейчас только мешала.
Работали мерзавцы с расчётом на шум. Высадили ворота, покатили по двору пустые бочки, выбили окна первого этажа, согнали заспанную челядь в угол двора. Старший бригады, задрав голову к тёмным окнам, проорал хозяину, чтобы тот голосовал, как велено, если хочет досидеть неделю в целом доме, и махнул своим на выход. К утру Дума должна была гудеть об одном: чего стоит княжеское слово о невмешательстве, если его громилы кошмарят честных выборщиков. Целили в данное им обещание, и оттого чужая форма на плечах налётчиков задевала Дементия сильнее всего, что творилось во дворе.
Брали лиходеев в проулке за скотным рынком, где бригаду дожидались две подводы. Гвардейцы выскользнули из темноты с трёх сторон, и дальше всё решила скорость и сила. Пока первый налётчик вскидывал обрез, Дементий переломил ему запястье и уложил лицом в грязь; второго снял подсечкой напарник, ещё двое не продержались дольше вздоха; остальные легли сами, увидев, с какой лёгкостью человек в ночи держит их старшего за горло на вытянутой руке. Ни выстрела, ни крика. Задыхающийся главарь выплюнул ругательство, и по характерному говору Дементий опознал их происхождение: курские или около того. Бригада была заезжими от первого до последнего человека.
Подводы, приготовленные для бегства, так и остались стоять в проулке. Возница на первой к концу схватки мирно спал, привалившись к оглобле, и его пришлось трясти за плечо, чтобы объяснить, что заказчиков он больше не дождётся и лошадей можно распрягать. Против ожидания, возница обрадовался: за ночь ему заплатили вперёд, а ночь ещё даже не кончилась.