Страница 42 из 82
Третьим выступал Дашков, и этот не нападал, а торговал. Кандидатом в реестре значилась его жена. Кровь Юсуповых была единственным, чем эта чета цеплялась за белгородский трон, а на трибуну вышел не она, а он. Умный муж на его месте вытолкнул бы вперёд Валентину, показывая местной знати, что никакой оккупации не планируется, править будет именно она, а он тут просто вышел рядом покурить. Это бы позволило князю, держась позади, дёргать за ниточки, но Дашков на такой манёвр оказался не способен. Стоять за женской спиной, покуда решается, кому уйдёт корона, было для него нестерпимее любого проигрыша, и он лез говорить сам, заслоняя собою ту, из-за чьей крови вообще получил техническое право на престол. Тем самым и рыл себе яму: с каждым словом законная наследница усыхала до бесплотной тени при муже, а сам он вырастал в глазах зала ровно в то, чем и был, — в воронежского хапугу, потянувшего липкие руки к чужому престолу.
Я смотрел на это молча. Как говорится: когда неприятель совершает ошибки, не следует ему мешать.
Дашков стоял за трибуной вольно, положив ладони на её края, будто уже прикидывал, как будет здесь править. Он обещал унию двух княжеств, единый рынок, воронежское зерно и белгородский сахар в одних руках, дешёвую соль и общую казну, а поверх всего, вскользь, с намёком на приятную тяжесть за спиной, сильных друзей, которые не дадут Белгород в обиду перед лицом внешних угроз. Князя я помнил ещё по давней дозаправке под Воронежем, когда он положил глаз на мой вертолёт и едва не довёл дело до крови. Аппетит у него с тех пор вырос с одной вертушки до целого княжества, а осторожности не прибавилось ни на грош.
Когда дошло дело до вопросов из зала, я не стал выходить к трибунам и заговорил из третьего ряда, ровным, будничным голосом:
— Роман Михайлович, уточните друзей, о которых вы поминаете третий раз за вечер. Назовите их. Зал вправе знать будущих благодетелей поимённо.
Воронежский князь запнулся. Секунды три он смотрел на меня, прикидывая, во что обойдётся честный ответ, и по тому, как дёрнулась его щека, я понял, что цена вышла для него неподъёмной. Затем он выкатил округлое «широкие связи дома Дашковых, известные всякому в Содружестве» и заторопился обратно к зерну, будто зерно могло его спрятать от неудобных вопросов. Я сел, получив ровно то, за чем вставал: князь опирался на кого-то, кого предпочитал не называть вслух. Огласка нервировала его сильнее, чем недоверие зала, что удивляло.
Дебаты шли по кругу, слово переходило от трибуны к трибуне, и каждый из четверых бил не только по вдове, но и по соседям: Дашкова задевал Клейнмихеля, граф — князя, наследник огрызался на их обоих. Я выхватывал из этой перепалки то, что стоило запомнить, а остальное пропускал мимо, как пропускают рыночный гвалт. Эта грызня работала на Светлану вернее любой её реплики, потому что зал своими глазами видел, как трое дерутся за ещё не остывшее наследство.
Настал у княгини и свой черёд нападать, и она им не пренебрегла. Поднявшись в один из раундов, она не стала оправдываться и ударила в чужие поступки, а не в слова. Обещать, сказала она залу, всякий горазд, поэтому спросим не про обещания, а про то, что уже сделано. Князь Дашков скупил долги колеблющихся родов ещё до первого дня выборов, и этим приобрёл голоса. Занятная трактовка «свободных выборов». Граф второй эфир подряд обвиняет её в сговоре и ни разу не принёс ни одной бумаги в доказательство. Люди боярина Толмачёва похитили наследника из-под стражи ночью, тайком, и неотрывно держат при себе.
— Будь на месте княгини мужчина, я знал бы, как смыть подобную клевету, — процедил он, и рука его дёрнулась к бедру, где у пояса висела кобура с магическим жезлом. — Наследника я не крал! Княжич сам выбрал себе союзников, а порочить моё имя без единого доказательства я не позволю даже вдове.
Он оглядел зал, ожидая поддержки, и кое-где по скамьям одобрительно закивали. Я поднялся прежде, чем кивки сложились в моральный перевес.
— Так вызовите её, боярин, — предложил я ему через весь зал, не трогаясь с места. — Раз честь вашего рода задета, непременно требуйте сатисфакции. За княгиню найдётся кому выйти к барьеру, это я вам обещаю. Или всё ваше мужество кончается там, где начинается противник, готовый ответить?
Толмачёв открыл рот, поймал мой взгляд и сконфуженно закрыл. Садился он уже молча, и тёмная краска сходила с его лица куда быстрее, чем набежала.
Светлана дождалась тишины и добила оппонентов тремя логичными вопросами. Воронежскому князю: чьё имя стоит в реестре — его или супруги, и раз её, отчего на трибуне говорит он, а не будущая княгиня. Графу: чьими деньгами оплачена его трогательная забота о памяти покойного князя. Боярину: почему живого совершеннолетнего кандидата ни разу не оставили с залом наедине, без провожатых. Не оттого ли, что боятся, как бы наследник не одумался, не разглядел, как его в наглую используют, и не отказался дальше участвовать в чужом балагане. Ответа она не ждала и не получила: вопросы такого рода на камеру предпочитают игнорировать.
Самый весомый свой козырь она, однако, приберегла на потом.
— Многие в этом зале, — Светлана обвела взглядом первый ряд, никого не выделяя и оттого задев каждого, — ждут, что новая власть первым делом поднимет старые бухгалтерские книги и станет считать, кто чем кормился при моём муже. Так вот, считать я не стану. Заведённый в княжестве порядок останется как есть: ничьи доходы и ничьё дело не пострадают. Кто служил Белгороду честно, тому при мне бояться нечего — он служил княжеству, а не лично Николаю, и княжеству будет служить дальше. Мести не будет, дамы и господа. Бояться её стоит лишь тем немногим, кто поднял руку на моих детей, но эти и без меня знают свои имена.
Я физически увидел, как выдохнула половина зала: плечи опустились разом, точно от их горла убрали натянутую проволоку. Страх державший её врагов одним лагерем, выходил из зала на глазах.