Император Пограничья 28

Глава 10

Московский борт довёз меня до Белгорода к вечеру, а на следующее утро зал Боярской думы было не узнать. Плотники за ночь подняли помост с четырьмя трибунами, вдоль стен встали треноги с артефактными камерами, трансляция шла разом в Пульс и канал Суворина, поскольку смерть Юсупова стала и последующая политическая гонка стали главным событием осени.

Я устроился среди публики, в третьем ряду, между старшиной купеческий гильдии и чьей-то тугоухой тётушкой-боярыней с костяным слуховым рожком. Гвардия, верная данному аристократам слову, осталась в ста шагах от Думы, и ближе я не подпустил бы её сам: обещание, произнесённое при свидетелях, исполняют буквально или не дают вовсе. Скамья подо мной оказалась слишком жёсткой, отполированной до гладкости десятилетиями терпеливых зрителей, и я поймал себя на мысли, что сидеть на ней в толпе зевак спокойнее, чем стоять на подиуме.

Твёрдого большинства голосов у Светланы к настоящему моменту не имелось, несмотря на все её многочисленные визиты в поместья древних родов. Штаб пересчитывал голоса раз за разом, и всякий раз она упиралась в ту же черту у самого порога: сегодняшний вечер мог качнуть её и туда, и обратно.

Я оглядел ряды, прикидывая, кто из глав родов ещё не решил, к какому берегу прибиться. Таких набиралось с десяток, и все они пришли сюда не слушать, а смотреть, чья возьмёт, чтобы поутру пристроиться к сильнейшему. Повадка эта была мне уже знакома: здесь искали не правых, а тех, за кем спокойнее.

После того, как модератор сказал вступительное слово, первым к самому краю трибуны вышел Клейнмихель, пригладил безупречный лацкан пиджака и выдержал долгую паузу, из тех, что заучивают перед зеркалом. Потом в красках описал светлое будущее, которое настанет с его приходом к власти, и закончил знакомой, набившей оскомину мыслью о том, как удивительно гладко всё сошлось: муж в могиле, вдова в кандидатах, а за её плечом дружелюбно помалкивает чужая гвардия. Эту песню он уже пробовал в эфире, и с той поры новизны в ней не прибавилось, только сегодня речи сопутствовала скорбная складка у губ, невидимая в магофонной версии.

— Я никого не обвиняю, господа, я лишь задаю вопрос, на который нам всем придётся отвечать перед потомками, — пожилой аристократ развёл руками с отрепетированной горечью. — Кому выгодно?.. Задумайтесь. Просто задумайтесь, прежде чем опустить бюллетень в ящик.

— Вам виднее, граф. Вы вторую неделю подряд считаете, кому что выгодно, — княгиня говорила залу, даже не повернув к нему головы. — Отвечу по существу. Заговор не проворачивают под камерами, на глазах у всей страны; его готовят и осуществляют тихо. Вы спрашиваете, кому выгодна смерть моего мужа. Оглянитесь, граф: вы стоите на трибуне, куда без этой смерти вас бы не пустили на пушечный выстрел. Себе и задайте свой вопрос, ведь из всех, кто оплакивает моего мужа, вы единственный делаете это, стоя в очереди за его троном.

По скамьям прокатился смешок, короткий и злой, и кто-то в дальнем ряду не сдержал одобрительного хмыканья. Купечечский старшина рядом со мной приподнял бровь, отдавая должное её выпаду. Клейнмихель поклонился с достоинством человека, со смаком наступившего на грабли при свидетелях, и вернул лицу прежнюю невозмутимость слишком быстро, чтобы она читалась настоящей. Я отметил про себя чистоту контрудара: княгиня не потратила на оправдания ни секунды, она сразу атаковала сама, и удар вышел точнее любой обороны.

Оператор у ближней треноги весь первый круг дебатов боролся не с политикой, а с собственной камерой: одна её нога медленно уезжала по натёртому полу думы, и человек ловил её коленом, не отрываясь от объектива. Судьба Белгорода решалась на помосте, судьба репортажа — под столом, и второе, судя по каплям пота на его виске, тревожило его заметно сильнее.

Вторым в свой черёд вышел Пётр Юсупов. Читал он гладкие фразы с листа, исписанного ровным, но явно чужим почерком. Мать шла в этой речи первой мишенью, но не единственной: пару строк наследник отвесил и чете Дашковых, и графу. Держал он лист обеими руками, чуть на отлёте, с осторожностью человека, пробирающегося по минному полю. Из текста выходило, что ворота Белгорода вдове распахнула чужая гвардия, а отцовский трон она готова сдать без боя узурпатору. Мальчишка читал так старательно, что дважды перепутал строку и вернулся к началу абзаца, и я поймал себя на неуместном сочувствии к Толмачёву, который эту речь несомненно и писал: вкладывать пламенный текст в руки человека, не удосужившегося его выучить, всё равно что вручать заряженный штуцер тому, кто не уверен, с какого конца тот стреляет.

Ненависть мальчишки при этом была настоящей, такую не подделаешь: парень спотыкался о чужие обороты, глотал середину длинных фраз и всё равно продавливал их собственной злостью, так что заученный текст звучал у него плюс-минус живым. Всё это вызывало у меня мерзкое ощущение. Из болвана сделали оружие, наведённое на мать, а он и не чувствовал чужой руки, принимая давление за собственный порыв.

Светлана дослушала до конца, не перебив ни разу. Я видел, как она гасит на лице все эмоции, одну за другой, пока не осталась одна холодная собранность человека, который знает цену каждому своему слову перед камерой.

— Оправдываться перед сыном я не стану, — произнесла она в зал, а не в сторону его трибуны. — Между ним и мной есть вещи, которые публичным спором не решаются. Господам выборщикам скажу иное. Этот юноша потерял отца. В своём горе он не разбирает, где слова его собственные, а где вложенные ему в голову. Взгляните лучше на того, кто подготовил этот текст: человек, что при жизни Николая кланялся ему ниже всех, а теперь заботливо помыкает его наследником.

Имени она не назвала. Оно и не понадобилось: в задних рядах покраснел Толмачёв, и по этому лицу цвета помидора зал дочитал недостающее.