Страница 16 из 82
Второй удар я собирался нанести сегодня. Граф получил приглашение как один из крупнейших логистов Содружества, чьё мнение, дескать, бесценно на торжестве по случаю первого рейса. Отказаться, не уронив лица, он не мог, да и не хотел. Он заранее прибыл во Владимир, на тамошний вокзал. Мне об этом уже донесли.
На середине пути ко мне подсел сухощавый граф из тех, что любят зайти издалека, а следом подтянулись ещё двое. Разговор о новой дороге плавно свернул туда, куда они и метили.
— Прохор Игнатьевич, — осторожно начал первый, — в Содружестве многие в смятении после… белгородских событий. Убить суверенного князя на его земле — шаг небывалый.
Здешние аристократы обожали слово «небывалый». Они лепили его на всё, чего сами не решились сделать, а не решались они на многое, начиная от создания нормальных дорог и кончая тем, что устрицы нынче везут не из того залива, и разве это не варварство.
— Я защитил женщину, которую муж душил у меня на глазах, — ответил я спокойно. — На моём месте так поступил бы любой порядочный мужчина. Вы ведь поступили бы так же, Сергей Петрович? Или кто-то из вас, господа, прошёл бы мимо?
Граф моргнул, не ожидая, что вопрос бумерангом вернётся к нему. Все трое наперебой заверили, что нет, ни за что. Вышло до того дружно и до того фальшиво, что я едва не улыбнулся: за этим столом не нашлось бы и одного, кто при живом Юсупове рискнул бы хоть рот открыть.
— А приговор себе белгородский князь подписал сам, когда перевёл наш конфликт в плоскость магического поединка. Не начинай то, что не можешь закончить.
Собеседник пожевал губами, не нашёл, что возразить, и завёл речь о погоде. Я отметил про себя, что прощупывать меня будут ещё долго, и вернулся к окну.
За окном тянулись леса, растерявшие всю листву. Когда впереди показался тот самый поворот перед мостом, я поймал себя на том, что напрягся. Разумом я знал: шпалы давно заменены, крепёж затянут, ловить там нечего. Тело считало иначе. Состав вписался в дугу ровно, без рывка, прокатился над Клязьмой по новому мосту, и рельсы держали крепко. Я выдохнул и разжал пальцы, которыми, оказывается, стиснул подлокотник.
* * *
На владимирском вокзале всё было готово к торжеству. Официанты разносили шампанское и закуски, влиятельные гости поглядывали на большой маговизор, куда дрон гнал картинку с трассы. Граф Виктор Алексеевич Меншиков стоял чуть в стороне, и впервые за долгие месяцы нервы его не трепетали. Пять минут, и всё кончится. Он пригубил алкоголь и позволил себе короткую, незаметную для чужого глаза усмешку.
Дело было не в деньгах. Денег у него хватало на десять таких дорог. Тридцать лет он доказывал, что он не коротышка с купленным титулом, а человек, который умнее и оборотистее всех, кто привык смотреть на него сверху вниз. Его машины, бегущие от Пскова до Благовещенска, были не товаром, а памятником его уму. И то, что он выстроил против выскочки за эти месяцы, было лучшим из всего им сделанного, работой, которую он не покажет никому, но которая раз и навсегда доказывала его изощрённый ум.
На маговизоре состав подползал к повороту перед мостом. Меншиков чуть подался к экрану, и сердце его застучало злорадно и часто. Сейчас. Поезд вошёл в поворот и… Прошёл его ровно, без сбоя, забрался на мост и покатился себе дальше.
Бокал в руке графа застыл на полпути к губам. Он смотрел на экран и не верил тому, что видел. Кровь отлила от лица, пальцы сами собой стиснули ножку бокала так, что тонкое стекло жалобно скрипнуло. Внутри что-то оборвалось и ухнуло вниз. Всё разом провалилось в пустоту, и осталась сухая, выжигающая ярость пополам с отчаянием.
Виктор Алексеевич не зря тридцать лет держал в кулаке свою империю. Он сделал глубокий вдох, опустил бокал и заставил руку не дрожать. Раз починили, значит, нашли. Да только найти ещё не значит доказать. Концы оборваны намертво, исполнитель не знает заказчика, и распутать клубок до него не выйдет при всём старании. Стало быть, надо просто стоять с равнодушным лицом и досмотреть чужой праздник до конца, не проронив ни слова.
Состав подкатил к вокзалу под аплодисменты, и каждый хлопок отдавался у Меншикова где-то в груди алой вспышкой. Платонов сошёл на помост, и празднично гудевший зал обернулся к нему. Великий князь говорил недолго: благодарил инвесторов, рискнувших деньгами, инженеров, не спавших ночами, рабочих, клавших путь в дождь и холод. Граф слушал вполуха, держа на лице вежливую скуку. Голицын, Посадник, Демидов, купец Золотарёв и прочие по очереди подходили к Платонову с поздравлениями, репортёры наседали с вопросами о сроках завершения ветки на Муром. Меншиков цедил тёплое шампанское в заднем ряду, мимоходом отметив странноватый привкус, и твердил себе: ещё полчаса, и можно уезжать.
Платонов меж тем дождался, пока вокруг него собралась толпа гостей, и обронил будто невзначай:
— А ведь представьте, господа, перед пробным рейсом мы наткнулись на попытку диверсии.
По залу прошёл удивлённый вздох. Меншиков замер с бокалом у губ. Вот оно. Сейчас прозвучит то, чего он ждал и боялся: что диверсию нашли. Граф приготовился держать маску, что бы ни говорили дальше.
Удара не последовало. Платонов с сожалением развёл руками и понёс несусветную чушь.
— История, надо сказать, поучительная. Какой-то бедолага подкупил нашего бригадира. Из обиженных извозчиков, я полагаю: испугался за потерю работы, запил с горя, надумал отомстить. Сунул бригадиру денег, тот и подменил три шпалы гнилыми. Натаскал, верно, из ближнего оврага: сырые, трухлявые. Мой инженер заметил их метров за тридцать, они и цветом отличались.
Гости подались ближе, рассказ их явно забавлял.
Внутри у графа поднялся жар. Какие гнилые доски, какой овраг⁈ Над этими шпалами бились неделями, выверяя всё до мелочи, а Платонов валил их в одну кучу с пьяной дуростью извозчика, и зал ему верил. Гнев заворочался под рёбрами, мастеровая гордость толкнулась к самому горлу и сама нашла выход.
— Их нельзя было увидеть на глаз, — процедил он сквозь зубы прежде, чем успел себя удержать.
«Молчи!» — мысленно одёрнул себе Меншиков. — Сиди и терпи! Пусть мелет свой вздор '.
Платонов будто и не услышал.
— С креплениями и вовсе потеха, — продолжал он. — Бригадир попросту недокрутил болты. То ли спешил, то ли руки с похмелья тряслись. Обходчик на утреннем осмотре заметил бы и так.
В зале повеселели: слово «диверсия» больше никого не пугало.