Страница 15 из 82
— И всё же охрану прятать я не стану, — ответил я ровно. — Пусть соперники видят, чьи люди стоят у ваших дверей, целее будете. Силу я не прячу никогда, в ней весь мой расчёт. А сговором это не пахнет. Зачем мне, Великому князю, тайный уговор с вдовой, за которой ни войска, ни сторонников? Захоти я взять Белгород силой, меня бы здесь ничто не остановило. Сильному незачем плести интриги.
— Не уверена, что остальные так на это посмотрят…
— Верно, поэтому рассказывать, как всё было на самом деле, мы станем первыми. Люди верят той версии, что услышали первой, а перекричать её потом куда тяжелее. Боярам останется лишь оправдываться, а кто оправдывается, тот уже наполовину выглядит виноватым.
— И во что мне всё это станет? — спросила она, не отводя взгляда.
— Когда всё уляжется, — добавил я без нажима, — не сейчас, через год, не раньше, когда ваша власть окрепнет и схлынет вся шумиха, Белгород войдёт в мой периметр. Тогда вам не придётся одной тянуть управление и грызться с соседями: эту тяжесть возьмёт на себя мой аппарат, а вы получите защиту большого государства. Сейчас об этом и думать нельзя, так что просто запомните на потом.
Светлана снова посмотрела туда, в детскую, и я понял, о ком она вспомнила, раньше, чем она заговорила.
— А Пётр? — тихо спросила она. — Он старший. По крови трон его. Если сяду я, любой, кто захочет меня свалить, поднимет его как знамя. Скажут: мать отняла престол у родного сына.
В этом она не ошибалась. По крови Светлана урождённая графиня Каховская из Смоленского Бастиона: вошла в княжеский род женой, и кровь отца досталась его детям. Первым в очереди стоял Пётр, старший из них. Оставалась одна дверь — те самые выборы, что бояре сейчас распахивали, чтобы вышвырнуть весь её род.
— Поднимут, — не стал я её утешать. — Пётр опасен в любом раскладе, сядете вы на трон или нет. После того, что он сделал, оставлять его на воле нельзя, но вы к этому разговору ещё не готовы, да и я сам ещё не пришёл к однозначному ответу. Это решим отдельно.
Она сжала губы и кивнула, по лицу её прошла тень.
— Если я сяду на трон, — проговорила Светлана медленно, словно пробуя слова на вес, — младших не тронут. Они будут не угрозой, а правящим домом.
— Да, — сказал я.
Она долго молчала, глядя на дверь, за которой спали дети. Я не торопил. То, что толкало её сейчас, было сильнее честолюбия и крепче веры в себя, тот же мотив, что заставил её при всей стране выложить правду о муже. Не власть. Дети.
— Хорошо. — княгиня впервые за весь разговор посмотрела на меня без тревоги во взгляде. — Я выставлю свою кандидатуру.
Дальше мы говорили уже как двое взрослых, которым предстоит общее дело. Я набросал, с чего начнём: моя пресс-служба подготовит текст, и Светлана выступит на программе у Сорокиной, объявив о своём намерении участвовать в выборах. После обсудили кого из бояр перетягивать первыми, как обставить регистрацию, чем встретить Дашкова, если ему хватит глупости влезть в эту борьбу. Собеседница слушала, переспрашивала, дважды поправила меня по людям, которых знала лучше.
— С чего начнёте вы сами? — спросила она, и в голосе её больше не было ни страха, ни покорности, один лишь трезвый интерес.
— С тех, кто колеблется, — ответил я. — Война всегда идёт за середину. Её и будем перетягивать, по одному.
Прежде она была предметом чужих сделок. Сейчас, за этим столом, она впервые сделалась их стороной.
Попрощавшись, я покинул поместье. Думать, что выйдет из этого через год, было некогда: у меня в тылу горела стройка, и первый состав должен был пойти по рельсам уже завтра.
* * *
Платформа нового угрюмского вокзала к полудню набилась битком. Я насчитал с полсотни человек: сановники в элегантных костюмах, журналисты с магофонами и блокнотами, любопытная знать, выпросившая место в первом вагоне ради новизны. Один из репортёров Содружества-24 расхаживал вдоль состава, гоняя над головами гражданский дрон, недавнюю диковину, что заменила прежние артефактные камеры на треногах. На рельсах стоял тепловоз, выкрашенный в густой зелёный цвет, с прицепленной за ним короткой сцепкой пассажирских вагонов. В кабине я разглядел Фишера: рижанин сидел за пультом управления прямой, как штык. За его спиной, в первом вагоне, ехала его семья: жена и дочь. Лучшего доказательства, что инженер уверен в дороге, и не придумаешь — человек не сажает родных в опасную ловушку.
Произнеся короткую речь, я занял место в вагоне с почтенной публикой. Раздался свисток, состав дрогнул, плавно тронулся и стал набирать ход, и платформа с машущими руками поплыла назад. Мы шли на Владимир.
Под полом ровно гудела машина, вагон чуть покачивало на стыках, и за окном всё быстрее тянулись поля. Тысячу лет назад я перебрасывал войско на конях да на ладьях, считал переходы неделями и хоронил павших в пути. А теперь железная коробка без устали тащила за собой вереницу вагонов с такой лёгкостью, что почтенные господа, забыв про чины и бороды, как дети липли к окнам и ахали на каждом километре.
Вскоре сосед поморщился, что сиденья жестковаты. Прадед его добирался бы сюда неделю, и хорошо, если не по частям; но жаловаться на сиденья куда приятнее, чем на разбойников, и человек берёт то, что под рукой.
Откинувшись на спинку, я перебирал в голове последний месяц. После того как сорвалась диверсия на повороте, я атаковал графа сразу с двух сторон.
Первый удар пришёлся по его собственным людям. Я пригласил к себе двух-трёх областных управляющих Транзит-Содружества. Не верхушку, до неё мне дела не было, а начальников перевалочных баз и старших над грузовыми конвоями, тех, на ком держится вся операционная деятельность. Народ это был тёртый и давно недовольный: условия жёсткие, штрафуют только в путь, а сам Меншиков орёт через день и увольняет за любую промашку.
Предложение моё звучало просто: я строю железную дорогу, и мне нужны люди, понимающие в перевозках. Вы возглавите станции, как когда-то возглавляли базы, ваши работники станут новым персоналом, вы — управляющими. Платить буду вдвое против текущих зарплат, договор заключим на пять лет. «Вы и без меня знаете, что поезд обгоняет грузовик. И знаете, что Виктор Алексеевич этот год не переживёт. Вопрос лишь в том, сгинете вы вместе с ним или начнёте заново». Несколько лучших согласились, тех самых, на ком держалась вся текучка. И с каждой неделей таких прибавлялось. Уход своих бьёт больнее любой атаки извне.