Страница 17 из 82
Болты… Граф стиснул зубы, внутренний жар пошёл выше. Ослабляли болты по выверенной мерке, а этот идиот плёл про похмельную дрожь. Пальцы графа сомкнулись на ножке бокала, и та жалобна треснула.
— Ваш обходчик прошёл по участку и подписал акт, — снова сорвалось у Меншикова, и голос его звякнул сталью. — Он не нашёл ничего!
На этот раз сдержаться не вышло вовсе. Виктор Алексеевич спохватился, да поздно, и снова велел себе замолчать. Только зарок таял с каждой новой ухмылкой Платонова, как сливочное масло на раскалённой сковороде.
— А трогательнее всего выбор места, — Платонов пожал плечами, не поворачиваясь к нему. — Поворот перед мостом. Бедняга, видно, рассчитывал, что крушение на повороте спишут на просчёт инженеров. Мысль недурна, если не знать, что повороты мы проверяем втрое тщательнее прямых участков. Оттуда мой инженер и начал обход. Сам диверсант, выходит, и привёл нашу проверку прямиком к своим шпалам.
По залу прокатился одобрительный гул. Кто-то восхищённо присвистнул: ловко вышло у князя.
Граф дёрнул подбородком. На этот раз он смолчал, и далось это ему дорого. Поворот был выбран не наобум, и Меншиков знал это лучше всех на свете. Только там сход на скорости был верной смертью: состав ушёл бы под откос в реку, а не зарылся бы брюхом в насыпь. Расчёт был безупречен. А выскочка называл его глупой случайностью растяпы. Ругательства рвались наружу из горла, и Виктор Алексеевич вдавливал их обратно.
— И печальнее всего, — Платонов вздохнул с непритворным на вид сожалением, — что устроивший всё это, надо думать, считает себя умником. А вышла позорная дилетантщина. Приди ко мне офицер с таким планом операции, я выставил бы его из армии за профнепригодность.
В передних рядах захохотали, кто-то вполголоса поддакнул.
— Вот и вся диверсия, — продолжал Платонов, обращаясь будто ко всему залу. — Уровень, прямо скажем, анекдотический. Мой новорождённый сын управился бы аккуратнее. Воистину, удача любит дураков: этому горемыке просто повезло не попасться сразу.
Вот теперь графа проняло по-настоящему. Не «преступник», не «опасный враг»: это он стерпел бы, в этом было хотя бы признание силы. А «бездарь, которого переплюнет младенец». Это жгло сильнее любого обвинения в убийстве, и звучало теперь при всём зале.
Лёгкий смех прокатился по толпе.
«Повезло!» Это слово добило его окончательно. Не обвинение, после которого он остался бы опасным соперником, а небрежное «повезло»: будто он ничего не заслужил, будто все его тридцать тысяч грузовиков свалились ему в руки сами собой.
— Повезло⁈ — Меншиков подался вперёд, вытягивая шею и наливаясь дурной кровью до самой кромки волос.
Вокруг зашептались. Гости, ещё минуту назад слушавшие князя как занятный дорожный анекдот, переглядывались и косили глазами в задний ряд: с чего это невысокий граф спорит с Великим князем о подробностях диверсии. Он чувствовал чужие взгляды затылком, но остановиться уже не мог.
— Так что, господа инвесторы, — мягко бросил Платонов через плечо, словно уже переходя к следующему, — если это всё, на что способны наши конкуренты, ваши деньги в полной безопасности. Да и чего ждать от человека, у которого предел стратегии — гнилая доска и бутылка водки.
Где-то на самом дне разума ещё бился трезвый, ледяной голос, но Меншиков его не слышал. Скорпион из старой притчи жалит лягушку на середине реки и тонет вместе с ней, потому что жалить — его природа, и другой у него нет. Такая же порода была и у графа. Смолчать, когда лучшее его дело при всех зовут топорной поделкой, а самого его — недоумком, было выше его сил. Он взорвался, чтобы доказать свой ум.
— Бригадира отбирали из двадцати человек! — Меншиков топнул ногой, и зал вздрогнул. — Шпалы обработаны составом, который рушит древесину изнутри, снаружи их не отличить от целых! Болты ослаблены ровно на четверть оборота, по лекалу, это просчёт инженера, а не пьяная дрожь! Вся цепочка — семь звеньев в пяти княжествах, каждое знает только соседнее, и ваш следователь застрял на третьем! Это месяцы работы, а не пьяный болван с трухлявой доской!
И настала тишина… Такая, что слышно было, как за окном вокзала прогрохотал по мостовой грузовик. Меншиков стоял посреди зала, тяжело дыша, с пунцовым лицом, и только теперь, пока эхо его собственных слов ещё висело в воздухе, до него дошло, что он наделал. Полсотни пар глаз смотрели на него. Смотрел и объектив артефактной камеры одного из репортёров, который он, ослеплённый яростью, проворонил. Граф медленно закрыл рот. Забрать сказанное назад было уже нельзя. Враг последовательно подводил его к одному: чтобы он не сдержался и заговорил. Так и вышло.
Платонов повернулся к Виктору Алексеевичу медленно, без улыбки и без торжества, и заговорил так тихо, что зал замер, чтобы расслышать:
— Граф, вы на удивление хорошо разбираетесь в подробностях диверсии, к которой, предположительно, непричастны.
Пауза показалась Меншикову бесконечной.
— Крылов?
Из задних рядов выступил неприметный прежде человек с магофоном в руке.
— Записал, Ваше Высочество, — коротко доложил он.
Где-то в первых рядах репортёр тихо, с чувством зачеркнул заготовленный заголовок про первый рейс и принялся за новый.
И тут владелец Транзит-Содружества увидел самое страшное. Первым шевельнулся Голицын. Молча князь отступил от него на пару шагов и окатил таким презрением, что слова были не нужны. За ним отодвинулся магнат Демидов, следом купец Золотарёв, потом ещё и ещё, один за другим. Вокруг графа ширился круг пустоты. Те самые люди, чьего признания он так добивался, отшатывались от него, как от прокажённого.
Платонов обвёл взглядом этот круг.
— Похоже, зал вынес приговор раньше суда, — сказал он. — Григорий Мартынович, проводите графа к выходу. А мы продолжим праздновать первый рейс.
Неприметный человек подошёл к Меншикову. За руку его не взял, просто встал рядом, спокойно, как конвоир, знающий, что бежать пленнику некуда. Ноги сами понесли графа к дверям, точно во сне.
— Виктор Алексеевич, — донеслось ему вслед, — повестку в суд ждите в течение недели. Обвинение — организация диверсии и покушение на жизнь моих подданных и гостей. Советую загодя подыскать хорошего адвоката.
Меншиков переступил порог. Дверь за ним затворилась, отрезав и музыку, и смех, и чужой праздник, на котором ему больше не было места.