Страница 90 из 220
— Я… — И дальше ничего не мог сказать Вася Никобин: рыдания сдавили ему горло. И он шагнул в костер…
Я подбежал к Васе, взял его за плечи и сказал:
— Я позволю себе передать то, о чем говорил мне Вася, когда мы беседовали с ним всего лишь два часа назад. Вася переживал и думал не о себе, а о нас всех, о коллективе! Он думал о том, как он будет смотреть в глаза и товарищам, и педагогам, и гостям. Он боялся, что коллектив не примет его к себе. Но в этом и состоит наша великая сила, что мы умеем быть и беспощадными и бесконечно добрыми. Поклянемся же, ребята, и мы, что всегда будем любить нашего товарища Василия Никобина. Всегда будем помогать ему и его друзьям, тоже оступившимся, Гарику Фазулину, Олегу Овчаренко, Петру Самохину!
— Клянемся! Клянемся! Клянемся!
Оркестр снова сыграл туш, и Вася Никобин первым ступил в костер…
Пламя подхватило прежнего Васю, замерли дети, притихли взрослые, а я тихо стал говорить о том, что судьба Васи трудна и невыносимо мучительна, героически погиб его отец, погиб, спасая технику и товарищей по забою, погиб, оставив сына навсегда сиротою, в тяжелом состоянии его мама! Она в больнице, и мы завтра же немедленно отправим ей гостинцы, а в конце недели к ней съездит и сам Вася. Когда я стал говорить, как тяжело быть в этой жизни одинокому, как страшно не иметь близких товарищей, которые могли бы тебе помочь в трудную минуту, на мои глаза навернулись слезы, и мое волнение всколыхнуло детей. Пламя, должно быть, от этого еще сильнее стало метать искры в разные стороны. Я стал говорить о том, насколько дорог мне Вася и не только мне и каждому педагогу, но и каждому ребенку нашей прекрасной школы. И если бы надо было отдать жизнь за Васю, шагнуть в этот костер, то никто из нас не задумался бы даже — сделал это. Мы любим Васю, говорил я, потому что в нем узнаем себя, узнаем наши беды, наши надежды, наше прошлое. Здесь я не смог удержаться от слез, заплакали и дети.
Я обнимал Васю Никобина и говорил ему:
— Все будет хорошо, Вася. Все будет хорошо, дорогой…
Сегодня, когда я вспоминаю эти педагогические ситуации, так понравившиеся Кособокову, стыд жжет мою душу. Как же я не понимал всей гнусности происходящего! Всей бестактности этих криков, слез, костров, коллективных манипуляций с огнем, с человеком, с прошлым.
Читая Макаренко и его соратников, я снова и снова нахожу те места, где он описывает этот обряд предания огню…
Перед ним стояли дети — жертвы репрессий, убийств, предательств, доносов, и им говорили: «Забудьте ваше проклятое прошлое. Забудьте ваших отцов и матерей, это кулацкое или интеллигентско-троцкистское охвостье, вы вырастете новыми людьми, с новыми социалистическими биографиями, и ваши души с точностью до микрона просчитают необходимые движения к великому коммунистическому будущему!»
Я говорил об этом с Каспировым. Спрашивал:
— А что делали с детьми тех, кого арестовывали, казнили, высылали?
— О, знаете, среди этих детей попадались такие звереныши, что хуже заклятых врагов… — И он в десятый раз начинает рассказывать мне, как выкормыши некоего кулака Степана Савченко вступили с ним в борьбу. И одного из них они вынуждены были пристрелить…
Неожиданно я задаю и такой вопрос:
— А что, трупы на Колыме сжигали или закапывали? Вот те, которые штабелями лежали в лагерях?
— Тут я читал, что будто земля не принимала трупы. Это чепуха. Земля летом оттаивала, и трупы закапывали. А сжигали редко, потому что жалко было расходовать горючее.
— Раздевали трупы или в одежде сжигали?
— Вы как мой брат. Эдвард тоже все пытал меня, да как судили, да как допрашивали, как казнили, как сжигали.
— А знаете, для чего он пытал? — спрашиваю я.
— Для чего?
— Искал в себе убийцу…
Я с Эдвардом говорил о Васе Никобине, когда Никобин действительно стал автомехаником и шофером дальних рейсов. Он разыскал меня, привел ко мне свою жену и своих ребятишек, и когда сидели за столом, все время он приговаривал:
— Вот кто спас меня. Вот кто сделал меня человеком. — И плакал.
А когда я Эдварду рассказал об этом, он заметил:
— Ну вот, а ты все терзаешься… Мы имели дело с жестоким материалом, с жестокими ценностями и с жестоким временем. Приходи ко мне на лекцию завтра, буду об этом говорить.
Я присматривался к тому, как его слушают. Нет, все же прежнего Кособокова не было. Да, он и теперь был ярок и красив. Но тогда, в пятидесятые, он был другим. Тогда он хотел быть праведным и говорил на языке практиков. На языке их забот и страданий. На языке их открытий и надежд. Педагогическое дело особое. Оно питается исключительно нравственными началами, помноженными на культуру, или, как говорят философы, на культурно-историческую практику, которая всегда была связана с борьбой за идеалы. Ее пути пересекали костры, на которых сжигали инакомыслящих, застенки, в которых пытали и казнили; ее тропы пробивались через жестокое невежество и махровое чванство. И тот, кто отступая, предавал истину, неизбежно сходил с тропы.
Теперь же Кособоков будто против своей воли защищал то, что ему дорого. Он спрашивал своих слушателей:
— А что мы с вами делали и двадцать и тридцать лет тому назад? Строили новую социалистическую школу. Строили вопреки всему. Вопреки застою. Мы создавали плацдармы для будущих открытий. Здесь присутствует мой коллега Владимир Петрович Попов. Я помню, с какой нравственной силой, с каким великим мастерством он избавлял детей от пороков, от моральной ущербности. Я видел, как детский коллектив в его школе, боролся за утверждение высших ценностей в душе каждого ребенка! И за это мастерство, за этот созданный им опыт я готов преклонить перед ним колени. Но я не могу ему простить сегодняшние зигзаги, когда он вместе с водой выплескивает и живого ребенка. Товарищи! Мы против сталинизма, но мы никому не отдадим на поругание нашего великого педагога — Антона Семеновича Макаренко! Мы никогда не откажемся от его педагогики параллельного действия! У нас нет путей возврата к пресловутой парной педагогике!
В тот вечер я не стал дожидаться Кособокова. Ушел сразу, как только закончилась лекция.
А по дороге все думал о том далеком времени, когда мы с Кособоковым были полны решимости защищать самые высокие человеческие ценности, чего бы это нам ни стоило.
Помню, как он страдальчески беспомощно рассказал о себе: