Страница 89 из 220
А этот мордастенький, кажется Жора, рассуждает: «Пойми ты, Вася, не нужны нам сейчас твои деньги и твои ножички, не про это сейчас. Мы хотим, чтобы ты нам помог. Коллективу помог. То, что ты еще два раза украдешь, это всем нам известно, а вот как ты поведешь себя сегодня на сборе, этого мы еще не уяснили». — «А чего я это два раза украду?!» — возмущается Вася. Кособоков замечает по этому поводу: — Этот макаренковский прием и я частенько использовал. Но я впервые вижу, чтобы дети были так приучены пользоваться макаренковской методикой.
— Суть коллективистского воспитания как раз в этом и состоит, — говорю я, — обучать всех воспитательной практике.
— И как же ты обучаешь?
— А вот это трудно объяснить. Тут какие-то штуки, которые напоминают атомистику: ядро, сцепления, формулы, чуть добавил, чуть подтолкнул — и пошло, поехало. Надо точно знать пружины общественного развития.
— Фантастика! Я спрашиваю у ребят: «А как вы нашли деньги и ножички?» А они говорят: «Доверие. Мы доверили Васе Никобину раскрыться. Он и раскрылся. Так это было, Вася?» Этот Вася кивает головой. Я у него спрашиваю: «Ты по доброй воле раскрылся?» Он кивает головой: «По доброй». Ну это ладно, дети в конечном счете всегда могут найти вора, а вот что они потом стали выделывать, как они стали говорить с Васей, — вот это, брат, штука! Там был момент, когда Вася едва не потерял сознание. Он ревел как резаный, а Жора ему говорил: «Это хорошо, что ты плачешь. И запомни, мы тебе поможем заслужить доверие коллектива. Поможем тебе почувствовать нашу дружбу, только ты должен помочь нам. Ты сегодня на костре выступишь перед ребятами. Поручаю Петрову и Супрунову подготовить Васю Никобина к сбору…»
— Вот кто-то из твоих говорил, что у меня нет индивидуальной работы: Вот это и есть работа с личностью, — похвастал я.(И ведь совсем не чувствовал в то время, сколько во всей этой ситуации было зла, сколько нравственной порчи! Макаренко был увлечен!..)
А Эдвард все восхищался:
— Я хотел присутствовать на беседе ребят с Васей Никобиным, но они мне сказали: «Этого никто не должен видеть. Это тайна». Они обняли Васю и ушли в садик. Я видел, как они минут двадцать мирно беседовали друг с другом, а потом пошли на площадку и стали играть в теннис. Причем, что я заметил, им тут же другие дети уступили ракетки. Я спросил у ребят: «А почему вы уступили им ракетки?» — «Им же работать надо», — отвечают. «Как это работать?» А они рассмеялись: «У них работа с Васей, не видно разве?»
А вечером я еще раз продемонстрировал Кособокову детскую самостоятельность. Отряды сами пришли на костровую. Спели несколько песен. К нам с Кособоковым подошел Жора Иваненко.
— Приглашаем вас послушать наши краткие самоотчеты.
Я заметил Эдварду:
— Это принципиально важно для нашей системы. Впервые развернуто ставим проблему развития способностей в коллективе.
Самоотчеты за неделю были предельно краткими. Отчитывались экипажами, поскольку шла игра «Кто в дружбу верит горячо». По этой игре каждый экипаж (шесть-семь человек) намечал общую и индивидуальную программу деятельности. У каждого ребенка должен быть свой план жизни и свои способы реализации заветной мечты.
— Мой ежедневный рабочий день — пятнадцать часов, — докладывал Жора Иваненко. — Я хочу быть авиаконструктором, потому мне много времени приходится уделять авиамоделированию. Сейчас я завершаю работу над моделью вертолета И-16. Я дополнительно занимаюсь математикой и физикой. Для меня разработал Иван Петрович Максимов, наш физик, специальную углубленную программу. За эту неделю я написал два пейзажа и одно стихотворение. Эта художественная деятельность не только расширяет мой кругозор, но и учит меня по-другому видеть мир.
— Мне не хватает времени, — рассказывал Коля Супрунов, — хотя я каждый день занимаюсь и работаю по пятнадцать с половиной часов. Тут приезжали из Москвы инспектора и говорили, что нам устроили каторгу. А мы им ответили: «В Царскосельском Лицее воспитанники сидели за партами пять часов в первой половине дня, и пять во второй, а остальные свободные пять часов читали художественную литературу и занимались творчеством. А Эдисон и Вернадский в свои четырнадцать лет работали по пятнадцать часов. Ленин и его брат Александр без выходных — по шестнадцать часов. Только здесь, в школе, я понял, что значит ценить время.
У меня в неделю уходит на занятия производительным трудом до двадцати часов— из них двенадцать на свиноферме и восемь на огороде. Я хочу заработать право на поездку к Черному морю. Люблю море больше всего в жизни, — это Света Маленкина.
Настал черед и Васи Никобина.
— Я еще не выбрал себе профессии, но очень хочу быть автомехаником или шофером в длинных рейсах… — Вася вдруг потупил глаза и заплакал. Все было понятно, почему он плачет, и ответственный дежурный Жора Иваненко сказал:
— Василию Никобину, будущему автомеханику и водителю машин в длинных рейсах, наш интернатский… привет!!!
— Привет! Привет! — закричали дети, и музыканты заиграли туш.
Я искоса поглядывал на Кособокова, который приговаривал, думая о чем-то своем:
— Недурно, брат, недурно.
* * *
Наступила самая торжественная минута нашего коллективистского шабаша. Небо было темным, и ветер шумел в деревьях, и искры от костра описывали длинные дуги.
— Мы сжигаем прошлое Василия Никобина, — говорил Жора Иваненко. — На этом костре испепелится прежний Вася: дотла сгорят и исчезнут его бывшие мысли, прежние воспоминания, желания, интересы, связи. Сегодня в этом огне родится новый человек, будущий автомеханик и водитель длинных рейсов Василий Никобин. Наш замечательный товарищ и друг Василий Никобин проявил огромное мужество, сумел преодолеть отрицательные черты, сумел победить в себе прежнего человека, которого мы сегодня сожжем. Последнее слово прежний Вася Никобин скажет после того, как ценности будут вручены нашим дорогим гостям. Поручается возвратить ценности, взятые на хранение, нашим оступившимся товарищам Гарику Фазулину, Василию Никобину, Олегу Овчаренко и Петру Самохину. Музыка!
Музыканты сыграли туш, и дети вручили на белой тарелочке ценности, принадлежавшие гостям. Гости удивленно переглядывались, а Жора Иваненко продолжал:
— Мы макаренковцы, и наша традиция сжигать прошлое требует дать клятву…
— Я клянусь… — сказал Гарик Фазулин
— Я клянусь, — тихо прошептал Петя Самохин.
— Я клянусь, — произнес клятву Олег Овчаренко.