Не подняться тебе, старик

— Не могу я просто так взять да и отдать эти вещи нашим гостям. Лучше, если ты сам найдешь в себе мужество и поступишь, как сильный человек, а не как двурушник, прячущийся за чужой спиной. Пойми меня правильно, — учил я. — Дело не в твоих личных раскаяниях и переживаниях, а дело в коллективе, в котором предстоит тебе не просто, жить, а строить новую жизнь. Конечно, ты совершил преступление, но ты не знал, что это преступление, и поэтому тебе важно сказать об этом другим, только таким образом ты сможешь снять со своего сердца тяжесть и жить спокойно и радостно. Ты должен сказать, что среди твоих друзей, там, где ты раньше жил, немало ребят, которые ведут нечестную жизнь, да и здесь есть такие, которые поступают неправильно, берут чужие вещи без спроса, не останавливают нарушителей, не борются за высокую дисциплину. Хорошо бы призвать ребят покончить с дурными привычками, и если при этом ты назовешь тех, кто, в частности, подсказал тебе совершить кражу или участвовать в этом деле, то это будет полезно для всех. Конечно, можно поступить и так, не называть фамилии тех, кто был с тобой, когда ты брал эти ножички и деньги, а предложить им самим набраться смелости и выйти на середину. Как тебе лучше поступить?

Вася Никобин посмотрел на меня мутными заплаканными глазами. Он ничего не понимал. Сказал:

— Это Гарик Фазулин заставил меня украсть. И еще Самохин и Овчаренко.

— Ну и прекрасно, — сказал я. Думаю, тебе лучше предложить им выйти на середину вместе с тобой. Сможешь ты это сделать?

— Не знаю.

— Как это — не знаю? Ты, Вася, не бойся. Я тебе помогу. Хочешь, я предварительно переговорю с ребятами. Приглашу Шору Иваненко и попрошу его заняться твоим делом?

— Вася пожал плечами.

— Отлично. Сейчас мы найдем Жору. И вытри нос. Есть у тебя платок? Нет. Держи мой. Чистый, дарю в знак уважения к тебе.

Через две минуты мы нашли Жору. Я объяснил ему задачу. Жора кивнул головой:

— Все понятно…

— Ты Петрова и Супрунова пригласи.

— Хорошо.

Я отозвал Жору в сторонку и сказал ему:

— И поаккуратней с Никобиным. У него припадки…

— Хорошо, — ответил Жора. Он подошел к Никобину, обнял его за плечи. — Пойдем.

Вася вдруг ни с того ни с сего стал кричать:

— Не пойду! Никуда не пойду! Пустите меня!

Жора смеялся, и Вася укусил его за руку. Жора вскипел:

— Ах, так ты кусаться будешь!

— Жора, не смей! — пригрозил я ответственному дежурному, который, как замечали многие, допускал в своей воспитательной практике «жесткие прикосновения».

— Да ничего никто с тобой не сделает. Чего ты орешь! Вот чудак. — Жора смеялся, а Вася со слезами на глазах волочил за ним свои длинные худые ноги.

Я видел, как в комнату самоуправления бежали члены Совета Коллектива Петров и Супрунов.

«Мне до личности нет дела, а на самом деле я имею дело только с личностью» — это уже мой подтекст и моя трактовка макаренковской формулы «советская педагогика — это преимущественно педагогика параллельного действия». Вот и пошли развиваться эти две параллельные линии: я в голове прокручивал, так сказать, внутренним взором некую линию или траекторию развития событий, это моя собственная линия — мои мысли, мои переживания, мой гнев, моя озабоченность. А параллельно с моей линией мой воспаленный мозг намечает и кривую движения коллектива: вот на ней показался Никобин. Он бредет к забору, не соображая, что же с ним происходит. Линии не то чтобы пересекаются, какие же они тогда параллельные! — а сближаются на некоторое мгновение, это когда я касаюсь Никобина, когда шепчу ему: «Ах, какой же ты молодец. Как правильно ты поступил, что назвал своих соучастников. Теперь, друже, тебе их надо назвать на собрании. А то нехорошо получится. Сказал мне, а это вроде бы ябедничество. Надо жить честной, открытой жизнью. Все в коллективе и для коллектива». Потом на эту линию выходят Жора, Супрунов и Петров. Здесь события уже развиваются самостоятельно. Но все равно моя воля как бы присутствует в коллективных движениях детей. Я за кадром. Я незрим. И я присутствую. Либеральная авторитарность должна все знать, все видеть, все слышать. Как тут обойдешься без доносительства. Прямого, искреннего, заинтересованного. Это теперь стали называть доносительством. А тогда мы такого слова не знали. Называли это явление общественной активностью. Она, как правило, состояла в том, чтобы вовремя выявить нарушителей — воришек, хулиганчиков, списывающих контрольные, грубиянов, ленивых, нерадимых, неопрятных, одним словом, тех, какие не нужны, — и их всех на середину, на параллельное воздействие. Дети активничают, а мы, взрослые, в стороне, нельзя своим опытом сковывать детскую инициативу, пусть учатся жить не скопом, нет, дружной семьей, где один за всех, и все за одного. И тихо чтобы было все. Весело!

Мне сначала Кособоков заметил, когда пропали деньги и ножички:

— Ну ты и развел свои фанаберии! Нельзя наверняка говорить коллективу что-либо, если ты не уверен в выполнении своих обещаний.

— А я уверен.

— Брось, — сказал он, улыбаясь. — Я же не вчерашний. Секу ситуацию.

— Плохо сечешь.

— И вообще, нельзя выносить на собрание то, что не подкреплено общественным мнением. Нельзя серьезные вещи превращать в фарс. А то придумал — денежки на тарелочке с голубой каемочкой принесут, сохранность имущества. Это неуместные штучки.

— А что надо было делать?

— Надо было вызвать по крайней мере возмущение, гнев коллектива!

— Я предпочитаю не нервировать попусту коллектив. Дети должны постоянно ощущать мажор. Мажор и еще раз мажор — в этом для меня все!

— Домажоришься. Помяни мое слово.

Этот разговор состоялся до того, как Вася Никобин открыл свой клад. А продолжение разговора с Эдвардом у меня произошло после ужина.

— Сколько сейчас на твоих? — спросил я у Кособокова.

— Уже все. Девятнадцать ноль-ноль.

— Еще две минуты. Впрочем, тарелочка с голубой каемкой уже стоит на месте. Ты сходи к ребятам в комнату самоуправления, послушай, как они там рассуждают, а я не могу, мне надо тут один сюрприз для вас организовать. Сегодня у костра с ребятишками посидим…

Кособоков после рассказывал мне:

— Ну, брат, многое я повидал в жизни, но такого… Прихожу в эту вашу самоуправскую комнату. Первым делом вижу тарелочку с голубой каемкой, а на ней две трещницы и два ножичка. Посредине юный уголовничек.