Страница 87 из 220
Я и излагаю Васе самую суть его дальнейшего поведения. Так, мол, и так, дорогой Вася Никобин, придется тебя в печку кинуть ради прекрасного будущего всего коллектива, кинуть в нашу хорошую печку, где ты сгоришь до конца и таким образом из тебя отольется нечто новое, крепкая, как сталь, личность нового человека.
Я излагаю Васе Никобину свой план разрешения создавшейся ситуации. Вася плачет, а я его крепко обнимаю за плечи, говорю, что сам готов разделить его участь и в любую минуту прийти к нему на помощь, и пусть он всегда об этом помнит. Вася пытается, заикаясь, сказать, что он никогда больше не будет брать чужое, но я никак не могу пойти ему на уступки, поскольку если бы я пошел на компромисс с личностью, то это был бы антимакаренковский «парный вариант», осужденный обществом, не терпящий никаких этических сговоров.
Теперь, уже после смерти Кособокова, я все чаще и чаще погружаюсь в размышление о том, откуда и когда взялась эта беспощадная логика, это желание всех обречь на гибель, это стремление элиты общества поддерживать костер из живых человеческих жизней.
Ко мне часто приходят Каспиров, он многое знает, многое может объяснить и боится, что его знания так и пропадут зря, уйдут вместе с ним в могилу.
— Я, знаете, проанализировал — говорит он мне, — все предсмертные выступления всех трех процессов тридцатых годов. Думаю, вы не совсем правы, что причинами самооговоров были личные побуждения — сохранить жизнь себе, детям, внукам, близким. Главная причина — пожертвовать собой во имя своей страны, партии. — Каспиров ворошит страницы потрепанной книжки. — Вот! Послушайте, что говорит в предсмертном слове Николай Бухарин: «…стою коленопреклоненным перед страной, перед партией, перед всем народом. Чудовищность моих преступлений безмерна, особенно на новом этапе борьбы СССР.
С этим сознанием я жду приговора. Дело не в личных переживаниях раскаявшегося врага, а в расцвете СССР, в его международном значении». Это из судебного отчета, — говорит он. — И заметьте, здесь не только желание пожертвовать собой, но и послужить примером для других. Вот тут я с вами согласен полностью — это было время поиска примеров как положительных, так и отрицательных, и таких примеров, которые бы воспитывали и закладывали фундамент новой морали. Именно об этом, мне кажется, говорит в предсмертном своем слове Алексей Иванович Рыков: «Я хочу под конец использовать последнее слово для того, чтобы по мере сил повлиять на тех моих бывших сторонников, которые, может быть, до настоящего времени не арестованы и не разоружились и о которых я не знал или запамятовал. Я хочу, чтобы те, кто еще не разоблачен и не разоружился, чтобы они немедленно и открыто это сделали… В этом разоружении у них единственное спасение. Единственное спасение, единственный выход их заключается в том, чтобы помочь партии, помочь правительству разоблачить и ликвидировать остатки, охвостья контрреволюционной организации, если они где-нибудь еще сохранились на территории Союза».
Могу сказать вам о том, что я видел и достоверно знаю, — продолжал Каспиров. — Маранин всегда добивался того, чтобы каждый случай расстрела служил воспитательным целям. Подсудимые, как правило, перед смертью публично признавали свою вину, они иногда даже призывали других заключенных к тому, чтобы они сделали выводы из их ошибок и торопились с выявлением врагов, которые есть в их лагере.
— Но это же ужасно! — перебиваю я его. — Я вижу, что вы сожалеете о безвозвратно ушедших годах?
— Представьте себе, сожалею. Порядок был тогда! Не было ни спекуляций, ни бюрократизма, ни хищений, ни взяточничества. И каждый готов был отдать за Родину жизнь.
— Мне Эдвард однажды незадолго до смерти сказал: «Будь проклято то время — оно навсегда сделало нас калеками…»
— Эдвард, знаете, не всегда был достаточно принципиален в вопросах морали. От этого и его педагогическая линия постоянно колебалась… Я из-за этого частенько с ним ссорился. Дело доходило до смертельной вражды.
Я ему говорил: «Помни, Эдик, вернутся старые времена, и на нашем знамени снова засияют имена Ленина и Сталина». А он, дурак, хохотал, но не отрицал, поддакивал: «Все может быть в этой нашей жизни…» И еще я нам скажу: перечитываю сейчас Сталина, насколько же он актуален и по сей день!
* * *
Вася Никобин плакал, а я его успокаивал. Гладил рукой по вытянутому назад затылку, отчего он еще сильнее плакал. У Васи отец погиб в шахте. Мать лежит в больнице. Практически у Васи никого нет. Привезли его к нам в интернат какие-то представители профсоюзов, привезли и сказали шепотом: «Парень травмирован и поэтому заговаривается. У него, должно быть, не все в порядке, — при этом профсоюзные представители покрутили пальцами у висков. — Но парень, в общем-то, нормальный, тихий и даже ласковый, — заверяли они. — Любит рисовать и играть с малышами». За Васю ходатайствовал начальник шахты, было и предписание из облоно: «Принять и отнестись предельно внимательно». В нашем интернате семьдесят процентов ребят были примерно с такими биографиями. К тому же большинство побывало в милиции: воровство, бродяжничество, хулиганство. Когда-то Макаренко настаивал на том, что воровство есть явление правовое, а не нравственное. Ребенок лишен тех средств, которыми располагают другие, и он идет на экспроприацию… Я пытаюсь убедить в этом Васю:
— Ничего страшного не произошло. Все воруют. И я воровал в детстве. И перестал воровать, потому что понял: не выгодно.
Помню, это «не выгодно» я подхватил у Достоевского, которым увлекался тогда. Это он сказал: выгоднее всего поступать нравственно. Именно не полезно, не морально, а выгодно. Я внушаю эту мысль Васе, чтобы подвести его к выполнению самой трудной задачи — послужить делу сплочения коллектива.