Страница 86 из 220
— Позвольте мне два слова, — поднялся тогда Кособоков. — В жизни всякое бывает, ребятки. Пропади пропадом они, эти ножички и эти деньги. Не надо об этом больше говорить. Мы отлично понимаем, что произошло, нам по-настоящему хорошо у вас. Давайте лучше поговорим о чем-нибудь другом.
Могу признаться, это было педагогическое состязание, в котором я играл не лучшую роль. Кособоков, как гость, повел себя благородно, я же проигрывал вдвойне. Мало того, что мои питомцы обворовали гостей, так еще меня понесло и куражиться. Зачем? Глупо! Я искал выхода из ситуации. Очевидно, моя взволнованность передалась детям. Я всматривался в каждого ребенка… И вот тут-то — это мое состояние я потом проанализирую в своем педагогическом эссе, — именно в те считанные секунды я, мобилизовав всю свою энергию, может быть, и все свое честолюбие и всю свою веру в моих детей, обратился к детям: «Мы должны немедленно отдать деньги, вернуть гостям эти ножички, и мы это сделаем. И ты, Жора, должен сказать об этом. Сейчас должен сказать. Ну что же ты молчишь?!» Я не знаю, что происходит в такие секунды, только уже через несколько мгновений после моего внутреннего безмолвного обращения я уже знал, что Жора ответит Кособокову, защитит мое достоинство, честь коллектива.
В это же мгновение созрело и иное решение — я увидел того, кто взял деньги. Сценарий уже сложился в моей голове, и я «с точностью до микрона», это любимое выражение Макаренко, настроился выполнять все его действия. Первое, я выхватил жертву — это был новенький, Вася Никобин, мальчик с явными психическими отклонениями: у него была маленькая головка с вытянутым, назад затылком, очень длинные руки и испуганные глаза. Второе, я еще раз пристально посмотрел на Жору, и он тут же поднялся и сказал:
— Эдвард Александрович, мы разберемся и все найдем.
Жора улыбнулся, и Кособоков рассмеялся, и я улыбался, не сводя однако глаз с Никобина, который уже собирался было покидать собрание. Я кивнул в его сторону:
— Вася, подожди меня. Дело есть.
Полчаса я занимался разными делами, а Никобин стоял рядом, и моя горячая рука периодически касалась его плеча. Никобин сначала убирал плечо, но я обнимал парня все настойчивее и настойчивее. Иногда бросал ему:
— Подожди еще чуть-чуть…
Я говорил с ребятами о спортивных соревнованиях, о праздничном пироге, о новой киноленте, о каких-то мелких нарушениях второго и третьего отрядов, о меню на завтрашний день, а сам все время вел диалог с Никобиным. Неслышный никому диалог шел подтекстом:
«Ты, Вася, взял деньги. Ты взял два ножичка. Мы сейчас пойдем и принесем сюда эти штуки, — я трогал его за плечо и будто добавлял: — Ты просто не знаешь еще, как мы живем и как хотим жить. Если б ты знал, ты бы не сделал этого…»
«Не брал я ничего. Чего вы ко мне пристали?» — будто отвечал он, помогая разрезать кусок ватмана на две части. Я попросил его помочь мне. Это тоже входило в сценарий. Ненавижу допросы, разбирательства, доследования. Только непринужденное общение может подтолкнуть человека сказать горькую правду о себе. Только доверие может заставить личность раскрыться.
«Сейчас я отдам еще пару распоряжений, и мы пойдем, Вася. Пойдем за денежками, за ножичками, и пропади они пропадом, как сказал наш гость», — это я все про себя говорю, и настроен я предельно весело, но весь мой мажор обращен главным образом к Васе, хотя я и разговариваю с другими. И Вася понимает это. Ребята с отклонениями иной раз больше чувствуют подтекст обращений к ним. Да и не верил я тогда, что есть навсегда обреченные дети. Считал всех здоровыми, сильными, крепкими, талантливыми. Я и Васе об этом говорю. Говорю теперь уж вслух, громко, радостно, так что в моем голосе нет и крохотки подозрительности:
— А молодец ты, Вася. Раньше я думал, что так себе. А теперь вижу, совсем другой ты человек. Настоящий парень.
Я улавливаю в своей интонации, в словах некоторую фальшивинку, и тут же поправляюсь, говорю со скорбью:
— Как же гнусно получилось с этими денежками и ножичками. И где ты был раньше, Вася? Я тебя искал, а тебя не было.
Это сакраментальное «Где же ты был, Вася?» звучит в моих устах как заглавие повести Белля, которую я тогда только прочел: «Где ты был, Адам?» Вася молчит, отводит от меня свои докрытые пеленой глаза, а потом не выдерживает и спрашивает наконец:
— Вы считаете, что я взял деньги?
Я срываюсь с места, говорю Васе: «Пошли», — и мы выходим на улицу. Я чуть-чуть замедляю шаг, точно прислушиваясь к шагам Васи Никобина, а он тоже будто осторожничает, и все же сворачивает с дорожки, и мы идем уже вдоль стены — кирпичная кладка, местами забор повален. Мы идем вдоль изгороди, и я снова замедляю шаг. Мы молчим. Я думаю: «А ведь не случайно сюда мы забрели и остановились здесь», и я говорю уже решительно:
— Доставай.
Вася колеблется, затем приподымает кирпич и достает оттуда ножички и трешницу.
— Вот это ты молодец, — говорю я. — А где другая трешка? У тебя?
Я беру Васю за поясок, но он отстраняет меня. Сам вытаскивает из своего тайника в штанах свернутую в трубочку трехрублевку.
— Вот это ты молодец, Вася, — говорю я. — Ты просто спас и меня, и нашу школу, и себя, конечно… Что с этим добром будем делать, Вася? Отдадим, безусловно. Но кто отдаст?
— Отдайте вы, — тихо шепчет Вася, и крупные слезы скатываются по его щеке.
И тут бы мне остановиться. Тут бы положить руку на плечо и навсегда забыть про этот случай, и детям сказать:
— А знаете, птичка летела-летела и в клюве принесла.
Нет, я весь во власти ранее задуманного педагогического сценария, в соответствии с доктриной великого моего учителя, который настаивает: «Мне нет дела до личности, я имею дело с коллективом. Замыкаться в «парный вариант» — опасно, это не советское воспитание». А советское, это какое?..
Итак, мне нет дела до личности, до отдельного единичного Васи, потому что в поступательном, абсолютно выверенном движении советского коллектива отдельные Васи с вытянутыми назад затылками просто не в счет, они смазывают всеобщее, растворяют научно обоснованные доктрины в пресловутом здравом смысле. Мои заботы — коллектив, а уж он-то, коллектив, всегда мудро определит, кем быть Васе в этой жизни, как ему дальше поступать и как к нему относиться другим.