Страница 85 из 220
12
Память вновь и вновь возвращает меня к событиям реформы школы 1958 года. Мы с Эдвардом были участниками этой реформы: мы спорили на конференциях, обсуждали новые книги, стремились по-новому посмотреть на таких педагогических титанов, как Макаренко, Блонский, Шацкий, Корчак.
Мы директорствовали каждый в своей школе и пытались создать приемлемые педагогические теории. Мы отдавали детям свою обновленную преданность и чистоту, и дети платили тем же. Наше единение — было единственным способом настоящего педагогического труда. Внешне неуправляемого, до конца непредсказуемого, подчиняющегося своей собственной диалектической логике, где так много интуиции, тайных надежд, ослепительных догадок, взлетов фантазии, всего того, что именуется творчеством. Я хотел проникнуть в учительскую душу, стремился уловить этот миг чудодейственного сближения душ взрослых и детей, распознать механизм (слово-то такое ужасное! Но я им щеголял вовсю — и это была одна из моих ошибок). Так вот, я хотел понять тайну этого «сцепления» логического и иррационального, интуиции и разума.
Я занялся изучением наиболее ярких случаев из кособоковской и моей практики. Эти случаи отражали суть той педагогики, которая захватила нас и которая все же несла в себе заряд той отвратительной скрытой авторитарности, которая порождена была эпохой, тем же Макаренко, нашим фальшивым героизмом, нашим стремлением нивелировать личность, ставить труд, коллектив выше личности ребенка. Поразительными были мои первые открытия: авторитаризм порой возникал на основе творчества, на основе высокой фантазии. В нем могли быть и интеллект, и талантливая вариативность, и расчетливая изворотливость, и бесконечный героизм. Единственный опознавательный знак этой системы — отсутствие подлинной нравственности. Авторитарная система, а в ней и педагогика, всегда, даже когда растаптывали человеческую личность, исходит из логики: все для коллектива, для народа, для нового строя.
Кособоков, когда я говорил ему при встрече в его школе о том, что и мы служим выполнению авторитарных задач, и мы предаем истину и добро, сопротивлялся:
— Ты слишком глубоко копаешь. Свихнуться можно, брат. А нам это ни к чему.
Кособокова поддержали тогда его учителя Святко, Качурин и Анохин;
— Копать в этом направлении, может быть, и интересно, но это может повредить нашим методикам, которые уже дают хороший результат, уже захватили учительство, — это Святко.
— В каждом педагогическом явлении есть и авторитарные начала, — подхватил Анохин. — Дирижер или балетмейстер всегда, чтобы добиться высокого результата, требуют беспрекословного подчинения, что же мы должны возражать против этого? Рефлексия должна быть ограничена. Работа есть работа.
— Я не собираюсь развенчивать ваши приемы и методы, — возражал я. — Но и вы, и каждый педагог должны знать, при каких условиях тот или иной прием может переродиться или дать прямо противоположный результат.
— Копательству надо положить предел. Не все надо расщеплять, дорогой. Наука, если угодно, становится безнравственной, когда идет до конца в своих притязаниях. Физики уже дошли до последних пределов, потому и поставили человечество на край бездны! А пример с дирижером великолепен! — восклицал Кособоков.
Я сопротивлялся.
— Поведене дирижера, беспощадно требующего от личности максимальной отдачи, не есть авторитарность. Авторитарность — это злоупотребление властью, а не высокое требование. Дирижер, тренер или балетмейстер действуют на основе согласия с личностью ученика. Их требования внутренне принимаются. Они действуют в интересах личности, в интересах коллектива, если хотите, благодаря которому личность может развернуть свои индивидуальные данные. А здесь речь идет о другом, я бы сказал, о преодолении одновременно и ницшеанства, и гегельянства, как в теоретической, так и в практической деятельности.
— Но это же взаимоисключающие системы, — перебивал меня Анохин. — Ницшеанство ратует за иррационализм, а гегельянство — чистая логика. Разум.
— Сталинизм, мне кажется, взял худшее из названных философских систем, даже не взял, а искорежил какие-то основополагающие идеи, на которых и воздвиг свое неуклюжее здание. Колосс на глиняных курьих ножках, хотя ножки и тщательно упрятаны, и никому не видно, что они вот-вот подломятся. Если мы с вами создадим еще что-то подобное, то тем самым принесем вред и себе, и людям. И я бы не хотел тратить силы даже не на этот сизифов труд, а просто на вредную работу.
— Выходит, мы занимаемся вредной работой?
— Выходит так… — неуверенно сказал я, видя, как на меня готовы наброситься едва ли не с кулаками и Кособоков, и его единомышленники, а они ими тогда еще были.
* * *
Я видел, как он говорил с детьми. Как плакали дети, когда он выступал перед ними. Я читал на их лицах готовность идти куда угодно за ним.
Анализируя подобные случаи в своей педагогической практике, я вдруг увидел те проколы чисто нравственного порядка, которые мне не давали покоя. Помню ситуацию. Приехал Кособоков ко мне в школу с группой ребят. Между нашими школами установилась добрая дружба: наши дети приезжали в его городскую школу, учились работать в мастерских, а его школьники ездили к нам в село главным образом летом, чтобы отдохнуть и потрудиться на лоне природы — у нас было сто восемьдесят гектаров земли, сад, свиноферма.
— Естественно, мы и себя и детей настраивали: показать москвичам самое лучшее, что было нажито нами. И вот в первый же день приезда кособоковских ребят обокрали. Было похищено два ножичка перочинных и шесть рублей денег.
На общем собрании я шутил:
— Полагаю, что вещи наших гостей взяты на хранение. Не пройдет и двух часов, как все будет возвращено в целости и сохранности. В котором часу удобно вам получить ваши ценности? — обратился я к гостям. Приехавшие дети не знали моей иронической манеры общаться, у Кособокова был иной стиль — гости пожали плечами:
— Когда вам будет удобно…
— Когда нам будет удобно возвратить взятые на хранение ценности? — спросил я у Жоры Иваненко, нашего ответственного дежурного по школе.
— Не знаю, — улыбнулся он.
— У меня создается впечатление, что ты не уверен, что мы возвратим то, что по праву принадлежит нашим гостям?
Жора улыбнулся.
— Не уверен…