Страница 91 из 220
— Все! Крышка! Уже заготовлены решения, чтобы закрыть мою школу и прекратить эксперимент. Через месяц здание школы отдадут профессионально-техническому училищу, а меня предадут анафеме.
Я молчал. Я восхищался и его мужеством, и его гражданской смелостью, и его готовностью к мученичеству.
…В какое время наступил тот момент и тот перелом, когда он предал себя?
Думаю о нем, а на самом деле размышляю о себе. Человеческое мужество однотипно и не имеет аналогов, и только отступничество вариативно, ибо всегда ищет ходы для своего самооправдания.
Не только к нему, но и ко мне пришла предательская сытость, и как она вкралась в мое нутро — ума не приложу.
Помню, как горел я, создавая свою школу, как ночей не спал, читал книги тогда с единственной целью, чтобы не упустить чего-то из сокровищницы духовной, чтобы моя школа была предельно приближена к идеалам.
Не только к Кособокову, но и ко мне пришла беда. И мою школу-интернат расформировали. Приняли решение отдать здание под школу для умственно отсталых детей, число которых росло с катастрофической быстротой.
Позднее я подытожил: способы расправы над ищущими педагогами многочисленны, но они, в общем-то, укладываются в несколько шаблонов. Первый — расформирование, когда от школы не остается и следа. Здание отдается в другое ведомство, а учителя рассеиваются по различным педагогическим точкам.
Второй — повышение в должности: человека переводят на другую работу, чтобы навсегда оторвать его от детей, от творчества. Третий вариант — снять с поста и записать в трудовую книжку какую-нибудь гадость, а для этого расставляются сети, чтобы «подловить» на чем угодно: на промахах и увлечениях, на неточностях или морально-правовых изломах.
Четвертый прием связан с дискредитацией педагога как специалиста: не знает, не умеет, некоммуникабелен, делает не то, результаты не те.
И наконец пятый, последний способ — самый жестокий: обвинение в политических ошибках, в идеологической диверсии, в «ненаших» взглядах, в несоветском воспитании.
Мне довелось испытать все пять изгнаний, и мне не хотелось бы на них останавливаться подробно. В последних четырех активное участие принимал и Кособоков. Странная диалектика получалась в моих с ним отношениях. Он добивал меня и всякий раз, когда я уже был повержен, помогал мне подняться, устраивал на работу, содействовал в том, чтобы я успешно начинал новый педагогический эксперимент. Он хотел, чтобы я работал на него. Не понимал, что работать можно только в одном случае: если есть свобода творчества, если имеешь право даже на