Страница 9 из 220
Перебирая в памяти теперь, спустя годы, этот первый наш крупный теоретический разговор, я думаю и о том, как часто слышал эти безликие, отвратительные призывы: «Нам объединяться надо, и во имя этого мы должны…» А что должны? Защищать ложь? Обвинять невинных? Истину в неправде носить? Выискивать средства, чтобы, извернувшись, любым путем достичь цели. А цель-то гроша ломаного не стоит: мелкий успех, крохотный обгон противника! А главное — теряется чувство собственного достоинства, теряешься сам, как человек, ибо вовлечен волей сгруппировавшихся в неправую возню, направленную на защиту клановых интересов, групповых ценностей. Мое сознание охватывает события такого же порядка, когда нам твердили на всех пленумах, конференциях, съездах: «Нам надо хранить единство партии, нам, как никогда, нужно сейчас сплачивать ряды, поэтому никакого фракционерства, никакой групповщины!»
Я и сейчас жалею, что не закончился мой спор с Кособоковым. Он тогда сказал мне на прощанье:
— Я буду выступать против тебя. Имей в виду, Антона (так по-свойски он называл Мацеренко) — в обиду не дам!
Он будто подвел черту. Как бы слегка отошел от меня. И говорил уже по-другому. Немножко официально. Будто с позиций государственного человека, дескать, ему истина дороже, а не мелкий выигрыш. Но он не выступил. В открытую по крайней мере. Очевидно, он не был уверен в своей правоте. В нем, должно быть, шла борьба между тем прошлым, которое он носил в крови, и тем сталинизмом, который уже был обращен в прах, тем сталинизмом, который всем обществом был подвергнут критике. Это противоречие между его внутренним Я и внешним этого Я тормозило его мысль, затрудняло процесс поиска истины, да он и не хотел этой истины, потому что она была убийственно жестокой, и он ее боялся, как, впрочем, страшился ее и я, и другие, потому и отодвинули на четверть века процесс обнародования тех материалов, которые могли бы приблизить нас к правде о нас самих, к правде о нашем Прошлом, к правде о нашем Будущем.
Признаюсь, я тоже до конца не был уверен в своей правоте. В моем характере, в моем сознании бурлили, не имея выхода, нажитые мною и опекаемые мною бациллы этого Прошлого, настаивавшие на том, что надо во что бы то ни стало беречь, развивать, преумножать не духовные богатства, не добро и красоту, не истину и правду, а ЕДИНСТВО, абстрактное единство.
И сколько раз затаптывали меня те, кто, казалось бы, всегда должен был меня поддерживать, потому что я утверждал общеизвестные и такие необходимые аксиомы, но затаптывали именно потому, что эти аксиомы противоречили клановым интересам моих единоверцев.
А Кособоков не выступил тогда против меня, хотя и были для этого поводы. Он хотел разобраться в мотивах моего поведения. К тому времени я впервые стал критически высказываться о теории нашего общего кумира — Макаренко. Мои выступления носили сумбурный характер и никак не согласовывались с логикой самой жизни. Я и по сей день не могу объяснить до конца всю сложность этических противоречий Макаренко, не могу понять заблуждений его последователей и противников. Поясню, в чем здесь сложность самого противоречия.
В свое время, а именно в сороковые годы, юный Григорьев встречался с Макаренко и даже говорил ему: «Ваша теория вредна! Она не отвечает духу нашей советской эпохи». Затем, уже в пятидесятые годы, в годы хрущевской демократизации, Григорьев громил Макаренко как авторитариста и противника Крупской, Шацкого и всех тех, кто пострадал от репрессий: Блонского, Пистрака, Иорданского и других. Затем, уже в период перестройки, то есть с середины восьмидесятых годов, Григорьев защищал Макаренко от так называемых «чистых гуманистов», приверженцев Корчака, гуманистической психологии и экзистенциалистской философии. Примерно такой же позиции придерживался и Рискунов. Что касается Ларионова, то здесь намного проще. В пятидесятые оттепельные годы ему Макаренко понадобился для того, чтобы развивать демократию, а в годы застоя — чтобы насаждать авторитарность. Во всех этих нюансах я сделал попытку разобраться и опубликовал на эту тему несколько статей. Мои статьи привели Кособокова в бешенство:
— Макаренко — сталинист?! Да ты с ума сошел?! Выходит, и мы с тобой сталинисты?!
— Ты в самую точку попал, — ответил я.
— Но ты же вышел из него! Ты же всегда любил Макаренко!
— И сейчас люблю.
Я не лгал. Я действительно любил великого подвижника. Я знал его труды едва ли не наизусть. В педагогике его роль была схожа с ролью Маяковского. Меня захватывала личность Макаренко — нервы, подобные тросам, постоянный мажор, беспредельная вера в свои силы и в творческие возможности детей. Мир нежнейших детских вибраций почти не существовал в нашей педагогике, хотя если б тогда мне кто-то сказал об этом — не поверил бы. Завопил бы подобно Эдварду: «Клевета!» Мне не ясна была тогда трагическая суть Макаренко: как же так, он, работник НКВД, создавший воспитательную систему для колоний, отвергнут ими же, гоним! Его жена рассказывала мне: «Каждый день Антон Семенович ночью прислушивался к стукам и шорохам: «Это, наверное, за мной пришли». А однажды вскочил, но никого не было, это сухую виноградную ветку ветер швырнул в окно. Именно тогда я спросил: «А что, был у Антона Семеновича брат?» «Это все слухи, не было у него братьев, это враги распускают сплетни, будто у него брат был в белой гвардии, а теперь живет за рубежом…» Значит, и Макаренко скрывал, таился, ведь был же брат на самом деле, и несколько лет спустя я читал его статьи об Антоне Семеновиче: Виталий Семенович Макаренко действительно жил тогда в ФРГ, писал о себе и о своем великом родственнике.