Страница 10 из 220
Макаренко вобрал в себя самое страшное, что было в сталинистской идеологии: нивелировка личности, отказ от интеллигентных традиций русской да и классической педагогики, отказ от Идеала, каким был для всех времен и народов всесторонне и гармонически развитый человек! Этот Идеал Макаренко назвал болтовней! Его идеалом человека стал, так по крайней мере он сам заявил, работник ГПУ, подтянутый, крепкий, убежденный партиец, противостоящий русскому интеллигенту, не знающий, что такое совесть, добро, красота, то есть отвергающий эти понятия, как мелкобуржуазные. Так считал и вождь. Нетрудно уловить и внешнее сходство между двумя «великими воспитателями века». Оба скромны, аккуратны, суховаты, оба терпеть не могут пустопорожних этических разговоров, не принимают Достоевского, отрицают такие этические категории, как совесть, сострадание, сочувствие. Оба — люди крайностей. «Ах, так!» — кричит Макаренко, окруженный детьми, поймавшими колониста Приходько на воровстве, — и за пистолет, к своему виску, нажал курок, осечка, и в обморок, воспитатели два ведра воды ему на голову, очнулся, а дети? Они в это время избивают Приходько! Макаренко, как и «кормчий», умел «вызвать у народа», у своих подопечных истинный гнев, умел бросить на обозрение окровавленное тело: глядите, подданные, в меня, моя психика, мои нервы снова натянутся как стальные струны, и мое сердце снова станет железным, и пусть все знают — никому пощады не будет: народ наш не даст пощады. Каждый, кто против нас, будет брошен в бездну. Макаренко только один момент смущает в этом активно-показательном действии: нельзя, дескать, платить за подобного рода социальные стриптизы нервными окончаниями. Надо найти выход. И он находит — нужно разыгрывать, да, по-актерски точно и беспроигрышно разыгрывать гнев, страсть, чтобы вызвать бурю, способную вот так, как этого провинившегося Приходько, растерзать, чтобы дать урок всем. На долгие годы чтобы все запомнили, что ждет того, кто нарушит педагогический закон.
Эти двое «великих людей» воплощали в себе как бы новый тип человека. Макаренко давал пример питомцам и педагогам. Сталин — гражданам страны. «Новый тип человека» — такой подзаголовок сделал Анри Барбюс к книге о «вожде всех народов». Этот новый тип человека убеждал, что демократия, свобода, личность и любовь к человеку — меньшевистские лозунги, троцкистские выверты, которые должны быть удалены из советского воспитания, из советской школы. И Макаренко развил идеи сталинской теории: никакой личности, никакой свободы, никакой любви — это все отрыжки буржуазного мира, мы за коллектив, как систему отношений, где все связано, контролируемо, подвластно управлению. И педагог не маг и волшебник, не гуманист христианского типа, а деловой человек, жестко осуществляющий большевистскую технологию, где каждая личность есть отношение, а все отношения — система, и если хоть одна личность повела себя не так, как положено, как предусмотрено диктатом педагога, то это отношение надо немедленно взорвать, стало быть. «Взрывом я называю, — рассуждал великий педагог, — доведение конфликта до последнего предела, до такого состояния, когда уже нет возможности ни для какой эволюции, ни для какой тяжбы между личностью и обществом, когда ребром поставлен вопрос — или быть членом общества, или уйти из него. Этот последний предел может выражаться в самых разнообразных формах: формах решения коллектива, в формах коллективного гнева, осуждения, бойкота, отвращения, важно, чтобы эти формы были выразительны, чтобы они создавали впечатление крайнего сопротивления общества». Как эти рассуждения точно характеризуют обстановку тридцать седьмого года, когда все советские коллективы без исключения должны были выражать эти разнообразные формы по отношению к попавшим в беду.
Макаренко передает и психологическое состояние затравленных коллективной волей людей. «Уже потрясенные в самой сущности своих отношений к обществу, уже поставленные вплотную перед его силой, они не имеют, собственно говоря, никакого времени выбирать и решать, ибо они несутся в лавине… Подчиняясь в то же время эмоциональному внушению коллективного движения, они наконец действительно взрывают в себе очень многие представления, и не успеют обломки их взлететь на воздух, как на их место уже становятся новые образцы, представления о могучей правоте и силе коллектива…» Здесь нет времени заниматься анализом — потому и совесть не нужна! — здесь нет времени рефлексировать, потому и самоанализ изъят из практики воспитания, здесь надо только одно — подчиниться коллективной воле, на том основании, будто эта воля родилась впервые в мире, как самая справедливая, самая великая. Потому и настаивает Макаренко на мажоре. Да, эти взрывы, это спихивание отдельной оступившейся личности в бездну должно совершаться весело, радостно, чтобы коллектив, не останавливаясь, бодро мчался к намеченным рубежам.
Раздумывая о Кособокове, невольно нахожу те же противоречия, какие и меня рвали на части, и многих моих друзей. Многие из нас — интеллигенты в первом поколении, уже в раннем детстве, еще при жизни милых родителей вобравшие в себя отблески кровавых битв. Затем душераздирающий плач по убиенным близким, и бездна: сиротство, скитания, чудом сохраненная жизнь — никто не знает, сколько детей в те годы погибло! — затем высшее образование, разумеется, без среднего, и на выходе, как говорят социологи, помесь скрытой приблатненности и желание казаться интеллигентом. Но одновременно неприязнь к истинной, мыслящей, мучающейся от неразрешимых проблем интеллигенции брала верх. Ему, Кособокову, близки макаренковские рассуждения типа: «Среди интеллигентщины была искони вера в особую роль душевности, в какое-то особое значение любимого учителя, в сверхъестественное значение интереса, и в такие нелепости: воспитатель должен быть чутким, добрым, любящим детей, энтузиаст с сердцем, переполненным любви к даже самому испорченному ребенку — какая чушь! — восклицает педагог, — делать ставку на «припадочные любящие сердца» — кому это нужно?! Может быть, врагам?! А нам, большевикам-педагогам, нужна уверенность в завтрашнем дне, нужна беспощадность к врагам, даже если были когда-то друзьями, даже если у них были заслуги перед революцией. Педагогика — явление социальное. Здесь надо исходить из той великой жизни, которая захватила страну… Та же логика должна торжествовать и в каждом советском воспитательном учреждении — для коллектива, через коллектив, в коллективе! И непременно мажор! Улыбка, Смех, Веселые ребята, Веселые педагоги!»