Страница 8 из 220
— Это предательство. Нож в спину! Это непорядочно, наконец! — кричал мне Кособоков. — Сравнивать нашу новаторскую школу с концлагерем — подлость, до которой не додумался бы и самый матерый наш враг. Макаренко не был признан при жизни, потому что для авторитарной педагогики был враждебен его демократический дух, его ориентация на самодеятельность.
— Тем и страшен Макаренко, — отвечал я спокойно. — Страшен тем, что талантлив. Тем, что стал певцом не внешней диктатуры, а глубоко внутренней, когда насилие с радостью воспринимается теми, на кого оно направлено. Макаренко создал набор примитивных догм, которые легко вкладывались в сознание учительства: для коллектива, через коллектив, в коллективе! Школа — завод! Мажор! Нам нет дела до личности! Совесть, гармоническое развитие, сострадание — буржуазные категории. Мы создаем педагогику параллельного действия, а это значит — плевать на страдания каждого отдельного человека, лишь бы коллектив в фанфарном марше топал к начертанным победам! Макаренковщина исчерпала себя!
— Что ты несешь? Одумайся. Твоя критика на руку старикам-академистам, которые всегда ненавидели Макаренко. Травили его. Вспомни, как называлась первая статья о нем в «Советской педагогике»? — «Вредные советы родителям»! Конечно, же, не отрицаю, он выразил свою эпоху. Диктат, культ насилия, «кто кого?» — это все от сталинизма, я и сам это исследую, пишу, готовлюсь к серьезному выступлению, но сейчас не время. И стратегически и тактически неверно выступать сегодня против макаренковской педагогики.
— Правду всегда надо говорить — это и тактически и стратегически правильно. Конечно же, эта правда и нас в чем-то подрубает, но что поделаешь. Зато откроются пути для новых поисков.
— Нельзя рубить сук, на котором сидишь…
— Любимая григорьевская идея. Пойми, у нас нет выхода. Скоро этот сук сам обломится, и мы полетим в тартарары.
— Ты несправедлив и по отношению к самому себе, — убеждал меня Кособоков. — Разве твоя педагогика не помогла учительству? Разве ты не сделал свою школу лучше, чем она была до тебя? Разве ты не стремился дать детям радость, сделать их жизнь счастливой?
Я вернулся опять в прошлое, напомнил ему, что Сталин тоже хотел дарить своим подданным радость и счастье. Макаренко об этом тоже многократно говорил: «Мы создали поколение счастливых людей!» Напомню, что в декабре 1936 года он писал: «Будущие люди позавидуют нам, в этом соединении жизни и революции они увидят все величие, всю красоту и мощь нашего замечательного времени». — Том седьмой, страница одиннадцатая, — съехидничал я.
— Неуместное сравнение. Сталин ненавидел, а Макаренко любил людей.
— Он любил не людей, а свой метод и себя в этом методе. Он гордился тем, что во многих лагерях страны использовалась его методика. Твой братец тебе может дать по этому вопросу самую полную информацию.
— Макаренко велик! Об этом знает весь, мир! — злобно закричал Эдвард.
— Весь мир знал, что и Сталин велик. Макаренко, если хочешь знать, ницшеанец, только наизнанку. Недавно прочел одно из его писем: «Я вышел ночью на улицу, и у ног моих лежал созданный мною мир…» Так никогда бы не сказали ни Корчак, ни Песталоцци, ни Оуэн, ни Шацкий. Ребенок для них всегда так высоко стоял, что надо было тянуться, становиться на цыпочки, чтобы стать вровень с ним.
— Эта корчаковская мысль рождена была предчувствием крематория.
— Беда нашего великого учителя состоит и в том, что у него не было предчувствия крематория. Кстати, если и сегодняшний педагог не встревожен предстоящими катастрофами, то вряд ли он сможет честно выполнять свой педагогический долг.
— Вон куда ты загнул!
— Никуда я не загибал. Просто убежден, если педагог не живет тревогами века, он перестает быть личностью. Заметь, нынешние неомакаренковцы в отличие от своего учителя удивительно безлики. Они все на одно лицо. Они переняли у своего наставника логику подавления и на все лады скандируют: на первом этапе диктат учителя, на втором диктат актива, на третьем — диктат коллектива. Крупская в свое время отметила именно эту порочную сторону системы нашего дорогого Антона Семеновича. Формула макаренковской педагогики такова — диктат, помноженный на радость и на труд. Твой братец рассказывал мне, как некий колымский начальник Маранин добивался того, чтобы заключенные, изнуренные и голодные, весело глядели на мир. В лагерях была хорошо отлажена система бригад, командиров, сводных отрядов — самоохрана, самоуправление, самодисциплина и самообеспечение! Этот вариант диктата с мажорной дисциплиной и кое-кто у нас хочет перенести на школу, больше того, он закреплен многими постановлениями об обязанностях учащихся, которым ничего не разрешается: ни мыслить, ни говорить, ни любить, ни сидеть, ни вставать.
— Нет, мы против такой авторитарщины. И Макаренко был против. Но я — за жесткий режим — без него не может быть настоящей самодеятельности. Я за железную дисциплину, только она может обеспечить полную свободу личности. Я за наказания, только благодаря им можно вырастить сильную личность! А вся эта болтовня о чуткости и гуманизме — бред сивой кобылы.
— Наконец-то ты и раскрылся! Ты себя защищаешь, а не Макаренко.
— Я защищаю Макаренко! С ним связаны наши педагогические идеалы. Наше будущее.
— Какой же это идеал, если он не выдерживает критики?
— Критика Макаренко отбросит нас назад.
— Правильно. Назад к старой революционной интеллигенции, к культуре.
— Пойми ты, дурья твоя голова, — Кособоков покраснел от ярости, — я еще раз тебе говорю, нельзя сейчас выступать против Макаренко! Это внесет разброд в наши ряды. Повредит общему делу. Нам как никогда нужно сейчас единство. Хотя бы для того, чтобы стариков свалить. Окрепнем, тогда и выступай себе на здоровье. Достаточно уже того, что ты наделал ошибок, выступив со своими статьями…
— Единство клана всегда неистинно, — ответил я».