Страница 71 из 220
Мой идеал женской красоты вырастал будто в заточении, в каком-то стесненном страдании. «Чистейшей прелести чистейший образец» таился даже не в мадоннах, крепких и гармонически развитых. Что-то хрупкое, совсем беззащитное влекло меня. Святая Инесса Риберы, мусатовские болезненные девы, блоковские видения — вот чему я поклонялся. Я понимал, что этот мой идеал никак не сходился с моей ограбленной душой, с моими здоровыми началами. Я был груб и жаден к наслаждениям. Во мне тоже жила неукротимая ненасытность. Но она то ли была придавлена, то ли не суждено ей было еще раскрыться. Как бы то ни было, а однажды я сделал вывод, что моя так называемая нравственная чистота — ложь. Меня скорее раздражало отсутствие во мне того быстрого и легкого влечения, какое, всегда бурлило в Эдварде. И радовало: не становлюсь я рабом своих страстей. У меня другое назначение. Я даже придумал теорию своеобразного переключения энергии.
Десять лет с детьми. Им, детям, я отдавал всё. И только поэтому что-то настоящее высеклось из моей души. Я знал и верил: оно пойдет расти буйными побегами. Мне казалось, что плотский мир только убивает духовные начала. Человек оказывается не способным творить. Микеланджело в своей жизни, думал я, лишь семь дней любил женщину, а потом, страстно любя, расстался с нею, сказав: «То, что мы ночью отдаем женщине, отнимаем днем у мрамора». Моим мрамором были дети. Я им отдавал свою любовь, свои слезы, свою веру, свои надежды. Приходили на ум педагогические аналоги. Признания нежного и искреннего швейцарца: «С утра до вечера я был среди них. Все хорошее для тела и духа шло к ним из моих рук… Моя рука лежала в их руке, мои глаза смотрели в их глаза. Мои слезы текли вместе с их слезами, и моя улыбка следовала за их улыбкой…» И Макаренко: десять лет без отпуска, без выходных. Без увлечений. Он был приуготовлен к великой любви. Он ждал эту любовь. А потому, может быть, все просто красивое отвергал. Как же мучилась рядом с ним «холеная», «фигурная», с ямочками на щечках прекрасная инспектриса Марья Кондратьевна Бокова: «Слушайте, вы, Диоген Семенович! — обращалась она к великому подвижнику. — Если вы сегодня не придете ко мне вечером, я вас буду считать просто невежливым человеком…» И замечание завхоза Калины Ивановича: «Фигурная женщина, ты знаешь, а даром здесь пропадает. Ты, Антон Семенович, не смотри на нее теорехтически. Она на тебя поглядаеть, как на человека, а ты, как грак, ходишь без внимания». — «Как тебе не стыдно! — отвечал ему Макаренко. Не хватает, чтобы и я романами занялся в колонии». — «Эх ты! — крякнул Калина Иванович, по-стариковски закуривая трубку. — В жизни ты в дурнях останешься, вот побачишь…»
Меня восхищало это соединение разных начал в макаренковском облике!
А как жил великий Корчак?! Каким самоотречением была охвачена его душа, когда он вместе с детьми предпочел умереть — через огонь крематория пронес свою любовь к детям!
Великий Кособоков был слеплен из другого теста. На других дрожжах взросла его душа. Молва, однако, щадила его. И женщин щадила. И они, милые грации, в тот роковой час оказались рядом с ним. Рядом с буйствующей стихией:
— Я уйду! — кричал Кособоков. — Брошу все и уйду! Пусть горит оно синим пламенем.
— Ты не можешь бросить дело своей жизни, — сказала первая грация.
— А почему бы тебе не сделать перерыв? — обмолвилась вторая.
— И защитить диссертацию, и получить лабораторию — почему бы с этого конца не подойти к делу? — так подытожила третья грация.
Новоявленная примавера состоялась — Кособокое последовал совету прекрасной грации: бросил свое дело, ушел из прославленной школы. И через день он уже говорил, нестрадающий, бодрый, широкий, уверенный в себе:
— Я сделаю тысячи таких школ! Нужна система. Я ее создам. И дело надо ставить на государственные рельсы.
Вот с какой целью он, оставив школу, подался в Научное Ведомство!