Страница 72 из 220
8
Но и другие хотели создавать свои системы. На педагогическом полигоне сталкивались десятки систем. Перед вратами Министерства просвещения оказывались все новые и новые «пробиватели» своих идей. Их тогда, этих «пробивателей», в смутное и бурное хрущевское время было видимо-невидимо. Они кишели в приемных, горланили на собраниях, собирались стайками в скверах, обивали пороги редакций газет, писали индивидуальные и коллективные жалобы, группировались и разъединялись, пачками рассылали размноженные свои проекты в различные инстанции, доказывали, что мир только в том случае не сорвется с петель, если будут приняты их проекты.
Как аналитик и человек, хорошо знающий жизнь, Кособоков мгновенно этих пробивателей разделил на три группы. Первая, «чайники», как их называли многие, в силу своего прожектерства и полной неустроенности не могли стать конкурентами. Но их Кособоков глубоко уважал. Если к ним повнимательнее присмотреться — такое можно найти, истинные бриллианты и алмазы! В свое время среди этих «чайников» он отыскал Святко и Анохина, Качурина и Рогова. Эта четверка, не задумываясь, могла ради торжества своих идей шагнуть в костер, но не в состоянии была ради этого же торжества покривить хоть на йоту душой. Они искали человека — вот парадокс! — который вместо них мог бы кривить душой, чтобы в абсолютной чистоте и незамаранности торжествовали их прекрасные идеи. Они мечтали найти хорошего чиновника, который любыми средствами (какими — их не касалось!) помог бы им осуществить их замысел, реализовать гениальную идею. Долгое упорство, противостояние и душевная замороченность превратили их в скандалистов. А кому охота в наше и без того беспокойное время иметь дело с такого рода людьми. И добросовестный, жаждущий окончания рабочего дня наробразовский чиновник отфутболивал новоявленных пророков бог знает куда, а они снова и снова тщетно атаковывали педагогические ведомства, пока каким-нибудь самым нелепым образом не заканчивалась эта бесконечная и жалкая тяжба.
Вторая группа, «пахари», приверженцы ее обладали пробивной силой, за ними были районные и областные организации, добротный опыт, какие-то публикации и покладистая сговорчивость; если им что-либо обещали, они спокойно уходили, унося с собой добрые надежды. Они тоже не представляли особой опасности.
А вот третья категория — «серые лошадки», о, этих было невпроворот! С хорошей и дурной родословной, рысаки (не угонишься!) и тяжеловесы, взвалит воз и тащит, дороги не уступит, полезешь на рожон, ноги отдавит, и молча все, обстоятельно, без надрыва. Были среди них и танцующие цирковые, так сказать, экспериментальные, ловкие, блестящие, в хорошей сбруе. Кто сказал, что лошадка это добродушие и покой? Увы, это норов, тут ни уговорами, ни подкормкой, ни угрозами не возьмешь — тут обломать норов надо, полностью подчинить — и тогда серая лошадка выделывает чудеса, она верно служит, в любой обстановке делает то, что потребуют от нее. Чутьем Кособоков понимал, какой бы «серой лошадка» ни была, она питаема кем-то. Кто-то поит ее ключевой водой, дает ей место в конюшне, дает определенную волю, занимается выездкой и прочим тренажем.
«Лошадки» систематически повышали свою квалификацию и выполняли самые различные рабочие функции. Они вели частные темы, из которых складывались блоки проблем. Обобщали опыт, защищали интересы клана. И при этом была одна наиважнейшая особенность: каждая «лошадка» непременно ставила интересы жокея выше своего собственного. Это поражало Кособокова. Эдвард поначалу недооценил «лошадок».
И лишь после того как эти серые ему намяли бока, резко изменил тактику. Нет, он не первооткрыватель, так, в одном ряду со всеми, серый, рука об руку, и он готов вместе со всеми карабкаться по каменистым тропам, вершить любую работу — и никаких «чайников», никаких «пахарей»! Нет, он, Кособоков, ни на что не претендует. Что он сделал? Да так, опыт, школа была. Раздули дело про нее эти прохиндеи-журналисты, а теперь расхлебывай, вызвали недавно в Минпрос: «Систему давай!», а где я ее возьму, эту систему? Три тысячи породистых лошадей не могут вывезти воз с этой системой, а я один смогу? Нет. И быть не может. Помните, у Антона (так любовно он называл Макаренко, по-свойски) написано: «Нет и не может быть никаких систем». Тут Эдвард, разумеется, искажал великого подвижника, поскольку у Макаренко было сказано, что
нет и не может быть систем раз и навсегда данных, то есть окостеневших, не учитывающих современное состояние дел.
«Так вот, говорил доверительно Кособоков, была у меня ошибочная попытка самому разработать систему, где главной сутью является самоуправление, помноженное на учение и производительный труд. Отказался. Производительный труд да еще оплата труда — не то время, чтобы богатству поклоняться. И Макаренко-то не выдержал. Выгнали. И колонию закрыли. У науки другой путь: частные, узенькие вопросики, требующие глубокого всестороннего изучения, тщательной проверки и перепроверки. Тонны руды, чтобы получить крупицу педагогического «радия», вот так, и непременно белые перчатки и белые халаты, чтобы уровень чувствовался…»
Я спрашивал у Кособокова:
— Зачем ты им все это?..
— Дезинформация, брат, лучший метод продвижения и существования в научной среде.
— Так можно увязнуть…
— Ничего, был бы результат.
Кособоков со всей присущей ему смелостью и решительностью повторил во всеуслышание то, о чем говорил в порядке очередной дезинформации в интимной обстановке:
— Я раньше думал: нужна система и, главное, — суть. Ошибался! Впадал в эмпиризм. Нужна чистая теория. Тоже без сути. Структура, семиотика, семантика, бесконечная вариативность, ряд мер, противоречия, целостность, что угодно, кроме сути, у каждого времени свои повышенные требования, свой язык, главное— конструкция фраз и шампур тоже из фраз, мастерство нанизывания, тиражирования, анкетирования, шантажирования, дезинформирования, стоп! Да здравствуют все, кто выше меня! (Это любимое изречение в кругу близких.)
И признание: «Я их всех вокруг пальца, наступит время, и я вернусь к себе прежнему, вернусь к своей сути, а пока пусть она хоронится в стороне от этого мусора, от этих живых трупов».