Страница 70 из 220
7
Своеобразны и типичны просчеты наших отечественных педагогических талантов, искореженных унижением, конъюнктурной суетой, длительным противостоянием и взращенных на настроениях типа шапкозакидательства. И главный из этих просчетов такой: талант, поднявшись на вершину славы, начинает вести себя не соответственно вершине. Он забывает, что высота — это канет между двумя отвесными скалами. Здесь нельзя шуметь, кричать, размахивать руками и ногами и норовить идущего впереди схватить за ногу. А нужно — сосредоточиться на канате, не сбавлять высоты, чтобы не упасть. Кособоков этого испытания не выдержал.
Первым делом он повел войну с академическими старцами, негласным предводителем которых был член Президиума Научного Ведомства Григорьев Николай Матвеевич, искренний и предобрый человек своего времени, засудивший в своё время немало людей, но и кое-кого все-таки спасший, о чем знали все, потому и слава шла о нем, как о высоко порядочном человеке. Он был далек от науки, от культуры, от воспитания. Больше всего в жизни любил женщин и выпивку, разумеется, с хорошей закуской. Блистал на многочисленных банкетах. В молодости, говорят, иногда вытворял несусветное: плясал на столе, изображал дога, для чего становился на четвереньки и кусал чужие ноги, преимущественно женские. Но между тем Григорьева любили как отца, учителя, наставника. Григорьев умел наносить удары противникам. Бил один раз, но так, чтобы наповал. Кособокова же он пожалел, не решился валить. Да и время изменилось. Он его приручил. Взял на большую должность сразу после защиты. Отправил за границу на месячишко. Не куда-нибудь, а в Париж. Кособокову очень понравился Париж. Но сказать, что он любил Григорьева за этот Париж, было бы неверно. Он полюбил старца за его отцовскую любовь к нему. Григорьев видел, как Кособоков схватился с некоторыми старцами. Молчал: пусть потешится. Но однажды сказал:
— Не зарывайся.
Кособоков не послушался и тут же был сброшен с канатов, и Григорьев ему помог подняться.
По-другому складывались у Кособокова отношения с Ларионовым и его группой. Ларионов уже в конце шестидесятых годов подловил Кособокова на его симпатиях к некоторым диссидентам. Кособокова стали вызывать в соответствующие органы. Предупредили. Ларионов тогда был заместителем директора одного из НИИ, он, довольный операцией, посмеивался, и Кособоков понял, кем он был сброшен в очередной раз с высоких канатов своей власти и славы. Ларионов не сам нападал на Кособокова, а натравливал своих приближенных — братьев Цыбиных. Они распускали о нем слухи, громили с трибуны его книги, статьи и концепции, одним словом, Кособокову от них не было спасу. А было ведь время, когда, он и этих цыбиных, и Ларионовых у себя в школе пригрел, дал им возможность поставить у себя эксперимент, защититься и выйти в известные педагоги.
Общим врагом Кособокова и Ларионова был Рискунов, к тому времени ставший директором НИИ. У Рискунова была абсолютно темная биография. Говорят, что в одной из центральных газет о нем лежал очерк под названием «Путь проходимца». В этом очерке самым подробнейшим образом описывалось, как Рискунов во время оккупации служил переводчиком в гестапо, а после войны с поддельными документами закончил аспирантуру, втерся в доверие к Григорьеву и Остапову, тоже члену Президиума, носил за обоими сумки, помогал считывать тексты, делал сноски на иностранных языках, редактировал, писал статьи и доклады не только Григорьеву и Остапову, но и многим другим. Надо сказать, что он писал доклады совершенно блистательно, чуял время и всегда умел вычленить самое существенное. Он был небольшого росточка, лысоват, интеллигентен, вежлив, часто менял костюмы, рубашки, носил пенсне в золотой оправе с крупными стеклами, которые почему-то всегда сильно блестели, так что в того, кто стоял напротив, врезались безжалостные лучи, отчего происходящее казалось чем-то фантастическим.
Рискунов был полной противоположностью Кособокову, может, поэтому они и невзлюбили друг друга, хотя перед самой смертью Эдварда в чем-то поладили, и никто другой, а именно Кособоков представлял в депутаты Верховного Совета СССР, говоря: «Трудно, товарищи, переоценить заслуги нашего уважаемого Валерия Сидоровича Рискунова…» Ах, милый мой, дорогой Эдвард, думал я тогда, какая нелегкая так вымарала тебя в нечистотах нашего ошеломительно прекрасного времени!
А трещина и падение обозначились именно тогда, в начале шестидесятых годов, когда появилась злополучная статья. Все прежние друзья и покровители приложили руку к тому, чтобы Кособоков пал. Впрочем, кроме Григорьева, который твердо сказал в присутствии многих людей:
— Кособоков — талантливый человек, а талант надо беречь…
Больше всего было обидно Кособокову, что именно четверка, его любимая и пригретая им четверка, кинулась его предавать, называя авторитаристом, эксплуататором, конъюнктурщиком и даже безнравственным человеком. Я разговаривал с каждым из них, и все они твердили, что сделали это из благих побуждений, решив спасти кособоковский талант.
Вот и разберись — было ли здесь предательство или был истинный гражданский акт? А Кособоков, прочитав статью, взревел. Он плакал, не стесняясь, гремел кулачищами об стол и кричал:
— За что?! За что они меня так?! За что?!
Молва вездесуща. Сквозь стены молва подсмотрела все, что происходило тогда в кабинете Кособокова. Три любимых женщины, а может быть, любящих (это похожа на правду, Эдвард всегда говорил: «Я человек гаремный, замыкаться на ком-то одном — болезненный процесс. Пара — тупиковая пограничная ситуация, брат!»), так вот, три преданных существа стояли над поверженным Эдвардом Кособоковым и обласкивали истинного мужчину: даже ревность отступила на задний план, они готовы были принести себя в жертву, лишь бы помочь хоть в чем-то страдающему экстрамужу.
Нехорошо я говорю. А все, наверное, потому, что меня особенно бесило, как он безобразно (так мне казалось) относится к женщинам и как они, дуры, липнут к нему.
У меня так складывалась жизнь, что я не то чтобы боялся женщин, я их боготворил, и это, как ни странно, действовало им на нервы, и Кособоков посмеивался надо мной: «Дурак. Не это им нужно». Я про себя думал: «Животное. Отвратительное, ненасытное, похотливое животное. И как только в педагогику ты пошел! Тебе бы…» Он смеялся: «Нет в мире ничего выше непреходящей любви. Только ханжи считают по-иному. И извращенцы». И смотрел на меня ехидными глазами: «Уж не извращенец ли ты?» А я злился и думал про себя: «Вот они, бесы, в чистом виде. Сластолюбцы-бесы. Всегдашние бесы!»