Страница 66 из 220
Он действительно не умел страдать. А впрочем, нам со стороны кажется, что другие не так страдают, а страдаем по-настоящему лишь мы. А поди узнай, кто и как страдает, в этом мире. Сказал же он мне: «Истину надо выстрадать». Значит, постиг. Значит, и сам прошел через какие-то страдания. Был период, когда он совсем на взлете был, и школа его гремела на весь Союз, и в десятках статей расписывались достоинства кособоковского эксперимента: производительный труд по четыре часа в день, миллионный доход на спецсчете — часть денег отчисляется в фонд класса, ими распоряжаются сами дети, без учителей, другая часть — на детский лагерь труда и отдыха, а третья, писалось в одной из статей, — на самое интересное: на доплаты учителям да на различных специалистов — художников, хореографов, музыкантов. «Заметьте, — отмечалось в газете много лет спустя, — тут альтернатива репетиторству, да воистину социалистическая — не у родителей тянули, а сами зарабатывали, не отдельным «сынкам» и «дочкам» везло — а сразу всем». Суть эксперимента еще состояла в том, что школьное самоуправление было единственным законодательным органом, которому подчинялись все, от первоклассника до учителя, техработника и директора школы. В этом опыте, естественно, решалось немало и частных проблем: учение без домашних заданий, увеличение количества часов на физкультуру и искусство, непременное сочетание промышленного труда с сельскохозяйственным.
Так вот как раз в самый расцвет эксперимента, когда уже был отснят фильм о школе, а директор ее представлен к высокой награде, вдруг появляется на страницах одной из центральных газет что-то вроде фельетона, где этак бойко и размашисто был представлен Эдвард Кособоков неким суперменом, подмявшим под себя талантливых людей, допускающим аморальные средства в своей воспитательной практике: ударил ребенка, присвоил чужие методики, допустил какие-то финансовые нарушения. Все, что писалось в статье, было подкреплено высказываниями людей, которые работали вместе с ним. Людей, которых он, Кособоков, вытащил на свет божий, дал им дорогу, прописку, помог проявить талант, укрепиться в педагогике. Это было для Эдварда неслыханным предательством. Ходили слухи, что эти, предавшие Кособокова бывшие его единомышленники Анохин, Рогов, Святко и даже Качурин, и создали славу кособоковской школе. Это не так. Не будь Кособокова, ни у кого бы из этой четверки не раскрылся в такой мере педагогический талант. Кособоков умел создавать оптимальную соревновательную среду для педагогического творчества. Он был прирожденным организатором, предводителем, капитаном, который умел вести педагогический корабль, минуя рифы и айсберги. Гениальный организатор Кособоков молниеносно рассчитал: школа на одном голом труде, каким бы он эффективным ни был, прожить не сможет, точнее, проживет, но не осуществит свою великую миссию, а именно к таковой и стремился дерзкий экспериментатор: создать заведение, где бы гармонично развивались человеческие характеры, где бы даже из «запущенного материала» рождались собственные Ньютоны и Платоны.
То есть Кособоков, как и всякий разумный директор воспитательного учреждения, отлично понимал, что у школы нет выбора, нет приемлемой альтернативы: она должна заниматься именно целостным, гармоническим воспитанием, потому что человек не воспитывается, не живет, не взаимодействует с другими по частям. Даже без нашего педагогического ведома ум, сердце, душа и тело ребенка развиваются одновременно. И наша задача помочь детям. Создать наиболее благоприятные условия. Так думал и я в то время, работая не в столице, как Кособоков, а на периферии, в Новосветской школе-интернате на Украине. Наши общие взгляды, дружеские и деловые контакты привели к тому, что спустя десять лет, когда Кособоков уже был изгнан из школы и стал заведовать отделом гармонического развития в Научном Ведомстве, он взял меня к себе, только не на роль научного сотрудника, а на роль директора школы, способного реализовать его идеи. Перетащить меня в столицу помогли ему член Президиума Научного Ведомства Григорьев и его, кособоковский, давний друг Ларионов, заведовавший в свое время роно, а затем и каким-то важным отделом Министерства просвещения. Надо сказать, что водораздел всех наших педагогических трений проходил как раз в русле этого, самого гармонического развития. Мы убеждены были в том, что без высокого идеала нет и не может быть истинного воспитания. Наши бывшие друзья, тогдашние новаторы, Ларионов и его единомышленники, хотя и разрабатывали проблему демократизации школы, но категорически выступали против гармонического воспитания, считая, что всякая гармония есть болтовня, химеры, уход от действительности. При этом они ссылались на Макаренко. Всякий раз, когда речь заходила о демократизации школы, о преодолении элементов авторитарности (подчеркиваю и напоминаю, что в те времена можно было говорить лишь о некоторых элементах авторитаризма, ибо вся школа в целом считалась самой передовой, самой демократической, самой совершенной!), так вот всякий раз, когда речь заходила о раскрепощении школы, мы имели в виду прежде всего то, что сегодня именуется десталинизацией, ибо мы были убеждены, что вся наша школа, все наши учебники, весь режим нашей жизни были ущербными, догматическими.
Кособоков тревожился от того, что не мог пересилить в себе авторитарно-командное начало, понимал это, и потому мучился еще сильнее, его подсознательные силы рвались наружу, а он, вероятно, их сдерживал, не понимая того, что тем самым губит в себе самое ценное — великий дар творца, данный ему богом…
Теперь, когда он лежал, покрытый чем-то черно-алым (абсолютно не его цвет!), противоречия будто разрешились, потому, может быть, и сказал его брат:
— Какой же красивый наш Эдвард.
Покойник действительно будто светился, и мне казалось, что он — единственная реальность, единственное живое существо в этом сборище фантомов, полутрупов, давно почивших, кто на лаврах, кто на рогожке, а кто и на терновых иглах. В стоявших рядом, как я ощущал, не было ни боли, ни сожаления, ни раскаяния, ни той мучительности, которая все же была в Кособокове и которая прорывалась лишь тогда, когда он выходил на трибуну, когда не управлял своей волевой расчетливостью. Я думал в такие минуты: «Откуда же берется в нем истинная философия, которой он никогда не увлекался по-настоящему, откуда это провидение, это глубинное постижение последних рубежей, на пределе которых и брезжит свет наших удач?»
Я помню, как он заговорил совсем необычно для него: