Страница 67 из 220
— Мы современники агонии сталинизма, свидетели ее и участники. Создатели, как теперь говорят, административно-командной системы. Мы вновь ратуем за стабильность, но нам скорее нужна и некая высокая хаотичность, чтобы силы брожения набрали инерцию и вынесли нас к берегам больших истин. Как известно, хаотизм, существующий в искусстве, в поэзии, есть лишь внешний хаотизм, ибо глубина и своеобразие беспорядочности ведет к той интуиции, без которой не определить нам верных путей нашего воспитания. Именно нашего. Не европейского, не азиатского, а нашего, отечественного, где так нелепо соединилось и смешалось истинное и наносное, живое и мертворожденное. Нам мешает замкнутость пашей системы, где банальность мертворожденных истин засорила нам разум, запорошила наши глаза, сделав нас слепыми. В этой замкнутости творится самое тяжкое зло — нивелировка личности. Время надломило эту замкнутость, но нивелировка будто бы окрепла. Горькие слова нашего писателя и мне приходят на ум: «Господи, поверь в нас: мы одиноки».
Это было всего лишь месяц назад…
Ко мне подошел Григорьев и сказал:
— Ты должен проститься с ним…
И повел меня в комнату, где на моей руке закрепили чуть выше локтя ало-черную повязку. Рядом со мной у гроба стоял Ларионов, мой нынешний противник и противник Эдварда. Покойник будто хотел нас примирить, так светло было его лицо.
— Наша агония, — опять слышались мне пророческие слова Эдварда, — это и треснувшая твердь, в разломы которой вырывается магма, несущая с собой шлаки и грязь. Мы не хотим знать размеры этих трещин, не хотим знать своих заблуждений, боимся от них отказаться. Мы вовсе не истину ищем, мы утверждаем себя и некие символы, знание которых ничего не дает человеку.
— Эдвард, не говори красиво, — бросил ему с места Ларионов.
И зал рассмеялся, и рассмеялся Кособоков, и потом было противно слышать, как он предавал свое прозрение, как смеялся со всеми, осклабисто, подделываясь под общий шум, под безликую ничтожность, комкая отвратительные слова:
— Меня всегда несет, когда я вижу красивых женщин…
Мне вспомнилась эта гнусная сценка, и слезы покатились из глаз, а он лежал и будто улыбался, и такую же улыбку я приметил на лице Ларионова: кто знает, может быть, и он почувствовал в покойнике эту спокойную силу разрешения противоречий. Разрешения ценою своей смерти, которой чужд и ложный пафос, и ложное инакомыслие, и осклабистая улыбка.