Страница 65 из 220
5
В день панихиды я был в больнице. Абсолютный предлог не ходить на похороны. Но здесь… я даже не могу себе объяснить, какое чувство настаивало: во что бы то ни стало пойти. Проститься? Проще всего объяснить так. А в подсознании терзались и другие побуждения. Какие? Увидеть его повергнутым? Нет, он для меня давно умер. Я ему простил все обиды. И тайную зависть простил, и долгую дружбу-вражду простил. А может быть, мне перед ним повиниться пришла пора? Если бы он был жив и видел, как я бегу в халате к забору, пролезаю в дыру, сажусь в машину и еду переодеваться, он бы наверняка сказал: «А ведь это я должен был бежать к забору, садиться в машину рядом с Оксаной, бежать, чтобы переодеться и… Гнусно все получилось! Ты должен был умереть, когда тебя так приперло, что ты упал и тебя отвезла «скорая помощь». Ты всегда толковал на своей абракадабре: слабый сильнее сильного. Вот и поменялись мы местами! Это так похоже на тебя: ни с того ни с сего взять да и обойти!»
Он всегда чувствовал эту разницу между нами. Чувствовал мои преимущества и не мог понять их природы. Однажды зарубили мою статью в сборнике, титульным редактором которого был Кособоков. Кособоков не знал, как мне лучше объяснить, что он не причастен к этой зарубке. А я чистосердечно обрадовался, что мою статью не приняли к печати: она писалась под явным нажимом Кособокова, к тому же он собственноручно вставил в нее два абзаца, я тогда смирился, махнул рукой, мне было стыдно своей малодушной уступчивости, но я ничего не сказал. А когда статью зарубили, я сильно обрадовался и, дурак, конечно, не скрыл своего маленького счастья от титульного редактора. Кособоков пожал плечами: «Ничего понять не могу». Был еще один эпизод, когда я не стал биться за квартиру, которую имел возможность получить незамедлительно. Там ситуация была более коварная. Получение квартиры всецело зависело от Григорьева, а как раз в тот момент Григорьев готовил расправу над педагогом Роговым, который был моим единомышленником. И события развивались так, что я должен был выступить против Рогова, на этом настаивал Григорьев. Кособоков тоже мне доверительно заметил: «Смотри не подведи нас. Григорьев ждет твоего выступления». — «Хорошо, — сказал я. — Непременно выступлю». — «Кстати, решился твой вопрос с квартирой? — спросил Кособоков. — Имей в виду, последнее слово будет за Григорьевым».
И когда я выступил в защиту Рогова, выступил против Григорьева, Кособоков места себе не находил. «Ты понимаешь, что ты натворил! — орал он на меня. — Старик мне поверил, что ты выступишь как надо, а ты все сделал наоборот. Как это надо понимать? Где логика?! Так может поступить только сумасшедший». Я тогда ответил Кособокову: «Я поступил так из самых корыстных побуждений».
И я говорил правду. Но не мог я Кособокову сказать всю правду. А суть ее состояла в том, что я действительно спасал свою душу. Это спасение души необходимо мне было только для одного: чтобы выжить. Я давно приметил, что между моим отречением от житейских дурно пахнущих благ, за которые надо было платить хоть толикой предательства, лжи или нечистоплотности, и моим творчеством существует прямая связь. Как только я совершал хоть сколько-нибудь неблаговидный поступок, так мгновенно отсыхала и уничтожалась та часть моей души, которая помогала высекать чудодейственные искры творчества. И напротив, как только я совершал достойный поступок, так мое только что обретенное лишение рождало необыкновенную легкость моего профессионального труда: появлялось второе дыхание, я работал, наслаждаясь красотой того, что я делаю. Я знал: от того, чем дышит твоя душа, зависит вся суть той педагогики, какую ты несешь детям, людям. Во мне давно укрепились разные аксиоматические формулы типа: настоящее творчество рождается либо большой любовью, либо великим страданием. Страдание отрезвляло даже не самого меня, а глубинные тайные пласты моего подсознания. Душа будто сбрасывала с себя одежды в блестках мишуры, нажитые покоем. Обновлялось сердце, и страдание уже не воспринималось, как боль. Душа тайно наслаждалась осторожным приближением счастья.
И это ликование моей души разгадывал проницательный ум Эдварда. Но он разгадывал не до конца, а потому и мучился: «Откуда? Почему ему дано, а мне нет…» «Тебе этого, не понять, — будто отвечал ему мой высокомерный разум. — Ты слишком здоров, чтобы постичь те процессы, которые во мне происходят». «Я мечусь не меньше твоего, и раздваиваюсь, и расстраиваюсь…»
А может быть, он и не пытался влезть в мои подсознательные покои. Я сам нечасто опускался в их темные закоулки. Там, должно быть, всякого добра и всякой нечисти невпроворот. Я сказал: не шел на компромиссы. Ведь солгал. Шел. И Кособоков это видел. Однажды мне заметил: «Ужасно было смотреть, как ты перед этим Григорьевым извивался…» И мне было стыдно. Кособоков тоже извивался, но делал вид, что он с Григорьевым на равных. А у меня не получалось. Я терялся, как только сталкивался с Григорьевым. Он как выпятит свое пузо, да как стукнет палкой об пол, да как полыхнет голубизной слезящихся глаз, да как скажет этак нараспев, нарочно, чтобы все слышали: «Ну что ты, батенька, как красная девица… Говори напрямую…» А я и так и этак, а сообразить не могу толком, что и говорю, а он, Григорьев, на меня, как удав на кролика… Как бы я хотел приобрести такую свободную манеру держаться, как держался Кособоков. Ведь никто в мире но знает, чего мне всякий раз стоило выйти на трибуну. Иду через зал, а у самого коленки дрожат, грудь стеснило, голос исчез, — как оно там получится, чего я наляпаю во всеуслышание, и никогда не сыпались мне аплодисменты, никогда вопросы не задавались, а выступление Кособокова — всегда было событием. Он шел через весь зал, будто наслаждаясь тем, как за ним следят. Он ораторствовал. Но в последнее время стал сдавать. Успех даже в выступлениях как-то ко мне стал потихоньку переходить, И он это приметил. Не нервничал. Но и не радовался. Сказал однажды серьезно: «Побои тебе на пользу пошли, брат, — и добавил: — Истину надо выстрадать. В праздное сердце она не приходит. А я вот не хочу страдать. Не умею и не хочу!»