Страница 58 из 220
— Опять ты за свои фанаберии. Я и сам знаю, что цель не оправдывает любые средства. Это в теории. А жизнь оправдывает и насилия, и обманы, и даже…
— Предательства, — подсказал я.
— Устал я от твоих теоретических закидонов.
И он предал меня и делал отчаянные попытки объяснить, что это предательство вовсе не предательство, а проявление его мудрой тактики, которая на новом витке с удвоенной силой даст ему возможность взять реванш, защитить меня, подняться на новую высоту.
И только в третий период нашего общения (скажу точно, с 1985 года) я понял, насколько сложны эти проклятые переплетения Христовых и антихристовых действий, насколько опасны рассудочно-логичные ухищрения нашего ума, делающего уступки дьяволу, злу.
— А истинных причин-то так никто и не узнает, почему они сознались, почему стали себя оговаривать, — сказал однажды — было это совсем недавно — Кособоков, рассматривая коньяк на свет. Я тут читал одного историка, который утверждает, что мы не можем отречься от сталинизма, потому что отречение от самих себя невозможно. Мы любим в себе именно сталинизм. В этом наша единственная, биологическая потребность.
— Потому что сталинизм — явление отнюдь не только отечественного производства. Это явление мирового масштаба: Цезарь, Наполеон, Гитлер, ты это хочешь сказать?
— Не совсем это. В сталинизме есть и здоровое начало. Если мы это сумеем понять, мы поймем и самих себя, и то, каким следует строить будущее.
— Ты очень близок к сегодняшним мерзавцам, которые готовы оправдать и жертвы, и репрессии, и возможные варианты возвращения к Прошлому.
— А я еще раз хочу тебе сказать, пока мы не узнаем истинных причин, почему такие стойкие люди, как Бухарин, Каменев, Зиновьев, Рыков, все, одним словом, не то чтобы сломались, а воспели славу Режиму, который их казнил…
— Эти причины объяснены! — Я вскочил. — Их многократно на разные лады перепевали. Известно, например, что Сталин лично изложил Каменеву и Зиновьеву условия их поведения на процессе, а затем Вышинский и его подручные, например, такой дьявол, как следователь Черток, эти условия каждый день вдалбливали в заключенных, чередуя эти вдалбливания с пытками и издевательствами, угрозами и обещаниями.
— И какие же это, по-твоему, условия? — Он, прищурившись, взглянул на меня и хмыкнул.
Я разозлился: в стране — перестройка, и казалось бы, моя правота, растоптанная было этим проклятым застоем, должна восторжествовать, ан нет, напротив, меня вновь втаптывали в грязь, выползли наверх подставные лица Ларионова, Григорьева, Рискунова, их называли пристроившимися к перестройке, но от этого мне было не легче.
Господи, думал я, как же все меняется в этом мире! Когда-то Ларионов шел в одной упряжке с Кособоковым, взлетел на высокую должность заведующего отделом НИИ воспитания, в хрущевскую оттепель стал певцом демократии и школьного самоуправления, а потом в годы застоя стал утверждать авторитарную карательную педагогику, сомкнулся с Рискуновым, который сделал карьеру (стал директором НИИ) на том, что уничтожил последние демократические преобразования в школе, возникшие в реформу 1958 года. В стороне будто стоял член Президиума Научного Ведомства Григорьев, наблюдал за борьбой Кособокова и Ларионова, с которыми воевал, в свою очередь, Рискунов воевал с обоими, потому что Президиум устраивала эта война. Григорьев попеременно поддерживал то Ларионова, то Рискунова, то Кособокова: воистину осуществлял принцип — разделяй и властвуй!
Мне чужды были их мелкие распри, подсиживания, наветы. Я уходил от клановых игр. Эти игры меня интересовали лишь с одной стороны: хотел понять природу авторитаризма, для этой цели и влезал в Прошлое. Я все глубже погружался в чтение материалов, связанных с гибелью тех, кто даже не сопротивлялся в сталинских казематах, а может быть, сопротивлялся, да мы этого не знаем. Я искал причины их самооговоров, и мой интерес был отнюдь не чисто исторический; Пытался в своей душе найти объяснение тому, каким я был все эти годы, какими были мои близкие друзья и каким мне быть в ближайшем будущем. Я стал чувствительным к социальной лжи. Считал: меня в нее не затащить. Теперь, когда жизнь в основном прожита, не влезу я в новую петлю. Пусть лучше сдохну таким, каким стал теперь, освободившись от пут. Я перебирал в памяти те ситуации, когда высвечивались посулы мне, те же гнусные «приварки», о которых постоянно твердил Кособоков, а я отказывался заглатывать крючки, воротил рожу, чтобы и случайно не соблазниться приманкой, и когда это удавалось, вдыхал свободной грудью. Как же прекрасно чувствовать себя сознающим свою честность, свою свободу от кланов, где надо периодически вымарывать совесть, получать блага за недостойные поступки! Я думал о некоем законе нравственного взаимообмена: отдал крохотку чистой своей души, тут же взамен получил щепотку дьявольской гадости, и она пошла по тебе, по нервам, по крови, по телу. Я говорил об этом Кособокову, а он улыбался, впрочем, соглашался со мной, сетовал на обстоятельства: такова, дескать, жизнь.
Влезая в трагические ситуации погибших и пострадавших, я пытался осмыслить моменты и собственных падений, и падений тех, кого я знал. Когда у меня случались беды вслед за проявлением моей честности или принципиальности, Кособоков замечал, успокаивая: «За все надо платить, брат. Доброе имя немало стоит, в наши дни». — «Чем же платить?» — «Тут плата особая: побои, лишения…» Однажды я не выдержал и спросил его: «А чем ты расплачиваешься за «приварки»?» Он промолчал, а я добавил: «Есть только одна форма расплаты за те подачки, которые выбрасывают своим шавкам сильные мира сего». — «Какая же это расплата?» — насторожился тогда Кособоков, но я перевел разговор на другую тему — почему-то стало стыдно…
И вот сейчас опять он щурился и спрашивал: «Какие это условия?», будто не понимал, что я имею в виду. Я ответил кратко:
— Предательство! — И добавил: — Для меня важно понять механизм этой сделки. Механизм сделки Добра и Зла.
— Скорее двух Зол, если ты имеешь в виду борьбу Сталина со своими врагами.
— Не совсем так. Зло раскаявшееся, зло измученное и истерзанное непременно становится добром, иначе все становится бессмысленным.