Страница 57 из 220
2
Он раньше меня стал директором школы, и о нем говорили, что он второй Макаренко. Первая статья обо мне называлась «Педагогическая поэма Владимира Попова». Наши мозги были завалены одним и тем же педагогическим мусором: главное коллектив, а не личность! Будут труд и хозрасчетные мастерские — будет и нравственность! Детская радость — превыше всего, и нет места печали в бравом школьном общении! Во многом совпадали наши вкусы и социальные ориентации. В наших лицах и манерах была та раскованная дерзость, которая приобретается лишь крутым и трудным детством, когда сомнительные занятия соединяются с риском, насилием и опасностью. Мы исповедовали сильную личность и стремились воспитывать нравственно и физически здоровых людей. Мы любили литературу и мечтали в молодости написать «роман века», а между тем печатали очерки и статьи в разных изданиях, очерки и статьи о нашем педагогическом труде, дидактичные и тяжеловесные.
Не лишенные экстремизма, мы вели себя так, будто уже взяли бога за бороду: почем зря отстаивали свои убеждения, не ведая того, что эти убеждения были довольно грубой смесью бодряческого оптимизма и ограниченной рассудочности.
Мы хотели быть реформаторами. К этому звала нас тогдашняя оттепель 56–57 годов. Кособоков врывался в педагогические аудитории, как буря. Он сметал существующие программы, проекты учебников, способов развития детей. Ему, как и мне, казалось тогда, что мы утверждаем подлинную демократию, за которую готовы пойти на любой крест. Так считали мы, наверное, потому, что к тому времени дороги к крестам были смыты реабилитационной волной: уже был расстрелян главный палач страны, уже прозвучали правдивые слова на XX съезде партии, уже были открыты шлюзы для новой жизни.
Подогреваемые ложным бесстрашием, мы с открытым забралом рвались в неведомый бой, на сто процентов убежденные в своей абсолютной правоте. Я говорю «ложным бесстрашием», потому что страх сидел во мне и в нем, ибо оба мы были пострадавшими и оба, не сговариваясь, скрывали свое прошлое. Его отца преследовали в том числе и за то, что он слишком рьяно проводил коллективизацию, а моего отца сгноили в болотах Севера, потому что он делал попытку сопротивляться коллективизации. Я иногда думал о том, что, может быть, именно кособоковский отец и лишил меня детства, сделал сиротой, обрек на нищенство, заронил в мою душу страх, от которого я никогда не избавлюсь. Думаю, что Кособоков, напротив, считал, что по отношению к моему отцу его отец был прав: надо же было ликвидировать кулачество как класс, хотя мой отец никогда не был не только кулаком, но даже и зажиточным крестьянином. Его вина состояла лишь в том, что он в 1930 году построил себе дом, который приглянулся одной сельской сволочи, писавшей доносы и служившей на побегушках у таких важных персон, как Кособоков-старший. Хотя мы и не говорили о Прошлом, а все равно в подтексте наших отношений всегда было внутреннее стремление освободиться от пут, которыми спеленало нас Прошлое. В первое время, то есть в оттепельный период, эта струя была родниково чистой. Под влиянием перемен мы создавали новые школы, и нашими лозунгами были: самоуправление, демократия, творческий коллектив, производительный труд, развитие педагогического творчества. Только к концу оттепели я будто очнулся и стал корректировать ту педагогику, которую мы сообща с Эдвардом утверждали. Тогда-то и произошел у меня первый конфликт с ним. Я говорил:
— Мы оба создавали с тобой праведную казарму, а не новую школу. В наших установках есть все, кроме личности ребенка.
— Ты хочешь свернуть меня к педологии. Не выйдет! Наша педагогика имеет дело прежде всего с коллективом, и только коллектив гарантирует развитие личности.
— А ты не задумывался над тем, почему Макаренко содействовал изгнаниям и даже репрессиям тех педагогов-гуманистов, которые начинали создавать новую школу с Крупской, Луначарским, Блонским, Иорданским и другими?
— Ну, милый мой! — изумился Кособоков. — Макаренко, как тебе известно, сам ждал, что его вот-вот заберут. Об этом рассказывает его жена, Галина Стахиевна. А то, что он создавал систему воспитания диктаторского типа, то это давно известно, наша задача очистить Макаренко от авторитаризма.
— Стоп! Разве авторитаризм можно очистить? Как ты считаешь? Например, кто-то из педагогов говорил: «Я за хороший диктат, потому что я по природе своей диктатор, по темпераменту, по типу крови». Выходит, что ты в конечном счете за диктатуру учителя в школе. За более мягкую диктатуру, без репрессий, наказаний и унижений.
— Я за железную дисциплину, — отвечал Кособоков, — которую устанавливают педагоги вместе с детьми.
А потом наступил второй период нашей жизни, период, который нынче именуют застойным, здесь идейно мы во многом разошлись, ибо на этом этапе Кособоков меня предал, так по крайней мере я считал. В середине шестидесятых годов самого Кособокова вышвырнули из его знаменитой школы, впрочем, тут же Эдварда, как талантливого человека, взяли в Научное Ведомство, предложив ему защититься по совокупности опубликованных работ. Меня вслед за ним постигла та же участь. Я тоже защитился, и мы сделали попытку создать совсем новую школу: он был в роли научного куратора, при его Отделе была моя школа, и я в роли организатора эксперимента.
В этот период я продолжал заниматься исключительно проблемой антиавторитарного воспитания, Кособоков меня поддерживал, но сам в запретную остроту не лез, приговаривая:
— Так можно лишиться, брат, всех основных приварков, а это не престижно.
Сказать, что Кособоков был циником или стяжателем, который готов продать себя за похлебку, я не могу; в Кособокове жил своей сложной жизнью его крепкий талант, который иногда вырывался из него, и он забывал о том, что надо дорожить «приварками», влезал в самую гущу педагогических боев, спохватывался потом, каялся, ему никто не верил, а он снова забывался, снова кого-то защищал, а потом, видя, что его защита ставит его самого на край гибели, предавал того, кого защищал, оправдываясь:
— Тактика требует гибких отступлений. Ни в коем случае нельзя уступать троглодитам занятых позиций. Надо укрепляться, это даст возможность потом помогать по-настоящему талантливым людям…
— Есть закон, — отвечал я ему. — Если в нравственные побуждения или действия вкраплена хоть крохотная частичка безнравственности, то все нравственные замыслы и действия обречены на перерождение…