Страница 52 из 220
Качурин и так бесконечно был благодарен, что Рогов назвал его и талантом, и мастером, и гражданином — куда больше! А местечко, которое не нравилось Качурину, толковало про давние его недуги. Он и раньше терпеть не мог, когда его называли всяким «самородком», «самобытным», «умельцем» и прочее. Это значило для него следующее: вот они, кто так его величал, были поумнее его, Качурина, да вот им таланту не хватило, а вот ему, придурку из Сибири, боги подвалили этой самобытности, и он на ней, как истинный Иван-дурак, и выезжает. И горько было Качурину еще и потому, что кое-что здесь действительно сходилось. Многое в этой жизни не понимал Качурин: не мог он, например, некоторые вещи в своей работе объяснить, так сказать, на уровне теории. И ужасно обидно было слышать слова этого противного Святко: «А Качурина бесполезно спрашивать. Эмбрион!»
И Анохин — художник! От теории тоже далек, а туда же:
«Качурин мыслит исключительно на эмпирическом уровне. Язык абстрагирования ему не доступен». — Так и говорил, мерзавец. И это еще ничего. «Нет-нет, общей культуры Качурину недостает. И досадно, что он ее и не желает узнавать. Не читает книжек». Качурин едва сдерживался.
— Да читаю я ваши книжки, — отвечал с обидой он. — Только редко попадается книжка, которую я бы с удовольствием читал. Особенно из этих методик по трудовому воспитанию. Сами говорите, что схоластика…
И вот тут-то Рогов вроде бы как с защитой к нему кидался, а на самом деле в этой защите была подковырка:
— А я вам что говорил? Хватит читать! Хватит болтовни. Педагогика вся погрязла в пустых словах. А делом, кто занимается делом? Вот Качурин, слава богу, не пишет, не обобщает, не прогнозирует, не систематизирует, он делает дело, творит чудеса, как Сухомлинский, Макаренко и другие великие практики.
— По-вашему, Макаренко эмпирик? — спрашивает доверчивый Качурин.
— В чистом виде. Он и сам говорил, что педагогика должна создавать индукцию цельного опыта. И хорошо, что Макаренко создал такой опыт. И Сухомлинский создал. Создайте, а потом описывайте. Или делайте это параллельно, но реально смотрите на жизнь…
— А не кажется ли вам, товарищ Рогов, что ваши последние выступления носят крайне реакционный характер? — ехидничает Святко.
— О чем вы?
— А о том, что вы ратуете за элитарное воспитание. Выступили против творческого труда и против творчества в труде!
— Да, я так и считаю: незачем дурить ни учителей, ни детей, ни родителей. Таланты так же редки, как и драгоценные металлы. Зачем медь надо выдавать за золото. Почему детям надо кричать: вы все талантливы, и каждый из вас способен к творчеству. Что будет, если мы всех приобщим к творчеству?
Святко резко перебил Рогова:
— Вы хотите знать, что будет, если каждый будет творить? Будет совершенное общество. Будет тот идеал, к которому стремится прогрессивное человечество. К тому же, как утверждают психологи, приобщать к искусству выгодно во всех отношениях. Даже в экономических. Именно поэтому на вопросы: «В каждом ли живет Рафаэль? Надо ли у всех воспитывать любовь к искусству?» — я отвечаю однозначно: «Непременно». И воспитывать всех надо так, будто в каждом сидит Рафаэль. Предельно бережно.
— Да не Рафаэль же «сидит» в каждом, — перебил Рогов, — что это всех непременно к холсту да к роялю тянет! В каждом — в потенции — «сидит» личность, то есть сознание нравственной связи с другими людьми и с идеальным целым, неповторимое духовное существо, которое взыскует смысла в своей и общей жизни. Но поскольку для этого духовного смысла, для этой нравственной сверхзадачи у нас нет слов — мы берем слова со стороны, мы на место личности подставляем «художника», а на место духовности подкладываем «искусство». Получается абракадабра, сапоги всмятку, чушь, самообман… впрочем, нет, получается… игра. Возьмите, детки, карандашики, мы — Рафаэли. И детки знают, что это не так и что учитель не Рафаэль. Однако «воспитываем»! А надо правду сознавать, исходить из того, что в каждом «сидит» совершенная нравственная личность — вот в чем секрет. И не «как будто», не понарошку, не для игры, а реально. Так ведь оно и есть: потенциально «сидит» личность в каждом. Вы ее можете пробудить с помощью Рафаэля или с помощью Рубенса, с помощью Евклида или Эйнштейна, с помощью игры или отвращения к игре, но не делайте из всех гениев: получите плутов! Или несчастных людей. Человек, слушая музыку, уже не отдается музыке, он оценивает, хорошо ли музыкант отрабатывает свой хлеб. Понаблюдайте, как у нас смотрят картины на выставке молодых художников: мало кто воспринимает картину, как высказывание чужой души, зато все со скептическими физиономиями оценивают, «как сделано». А «графоманский фронт»! Люди разучились получать духовный заряд от чтения стихов — они получают заряд соперничества: я так тоже могу!
И тут вмещался Анохин:
— Согласен с вами: воспитывать надо так, как будто в каждом сидит совершенная нравственная личность, которая должна быть всесторонне и гармонично развита. Сейчас уже всем известно, что художественная развитость нужна человеку любой профессии. И прежде всего учителю! Вы, должно быть, обратили внимание, что в литературе почти нет положительного героя из учителей. Что же, их в жизни нет? Или, может быть, то, что считается положительным в педагогике, не выдерживает критики в искусстве? Подлинное искусство, как правило, предъявляет более жесткие требования к героям, чем жизнь.
Качурин наблюдал за спорящими и не мог понять, по-настоящему они ненавидят друг друга или спорят, чтобы дать какую-то острастку: бей своих, чтоб чужие боялись! А спорящие перекидывались на те главные вопросы, которые ему, Качурину, не давали покоя: что есть добро и зло. Рогов начисто выступал против гуманистических принципов, а что хотел он доказать, Качурин никак не мог понять. То, о чем твердили на всех перекрестках Святко и Анохин, было понятно, но уже так приелось, что перестало волновать. Иногда их заносило в такие дебри, что они и сами не знали, как из них выбраться.
«Во все времена прогрессивная педагогика, прогрессивная литература и прогрессивные учителя ратовали за то, чтобы ребенок в школе учился, трудился, творил, играл и вкушал ласку мудрых воспитателей. В этом смысл хорошей школы. Школы радости, а не горя. Школы добра, а не зла. Вы скажете: такого не бывает».
Анохину отвечал Рогов: