Страница 51 из 220
Спорить со Святко было бесполезно. Меня раздражала в нем и такая внешняя особенность. Когда он разговаривал, у него ходуном ходили все мышцы: ног, шеи, живота, бицепсы. Я спросил, не тик ли у него.
— Мышцы должны постоянно работать, — ответил он. — Увеличиваются человеческие возможности, активизируется умственная деятельность.
Эта его манера отталкивала и Анохина.
— Святко — машина, а не Человек. Его к власти подпускать нельзя. Заест всех. Заставит мышцами ворочать даже во сне. Это сущий дьявол.
— И тем не менее он тебе симпатичен? — спрашиваю я.
— В этом-то вся беда, отвечал Анохин. — Святко чист. Он предан великим педагогическим ценностям. Он малокультурен, но это наживное. Я верю в его методику. Я бы выразился даже так: я принимаю эту методику только без Святко. Когда за нее возьмутся люди помягче и покультурнее, наверняка что-то получится.
Когда Святко узнал, как о нем говорит Анохин, отреагировал он на это спокойно:
— Что ж, я рад. Марксизм делает ставку не на субъективный фактор, а на объективные методы изменения реально существующих обстоятельств, совпадающих с самоизменением личности.
— Этого мне никогда не понять, — засмеялся Анохин.
— А значит, не понять тебе и самой природы общения в педагогическом процессе.
В этих спорах не участвовал один Качурин Виктор Петрович. Качурина всегда отличала предельная деловитость и скромность. Он был просто благодарен судьбе за то, что она вывела его на общение со столь интересными людьми, какими были его ищущие товарищи. Ему помогли перебраться в Москву, и он, ранее неустроенный, имел собственную квартиру в Подмосковье, надеялся найти и настоящую подругу жизни, тут ему не везло — претендентки и кандидатки на титул подруги со штампом в паспорте, пообщавшись некоторое время с нашим любимцем, как-то поспешно покидали его.
Я любил Качурина за его великолепные знания и умение без лишних слов организовать ребят на любую деятельность. И сразу все, кто видел его в этом деле, чувствовали мастера именно трудового обучения.
Прочитал он статьи Кособокова о необходимости соединения обучения с производительным трудом и приехал из Западной Сибири в Москву. Кособоков был занят и велел подождать. Тогда Качурин спросил, нельзя ли ему пройти в мастерские. Кособоков нажал кнопку и сказал в микрофон: «Коля, проводи товарища Качурина в мастерские». Через пару часов Кособоков вспомнил о Качурине.
— Куда подевался этот из Сибири?
— А он варит там…
— Чего? — не понял Кособоков.
— Автогеном сваривает разные штуки.
— Какие штуки?
— Ну из сказки сюжеты разные. Из-за него, Эдвард Александрович, два мероприятия сорвались, ребят из второго и третьего отрядов клещами не оторвать от него. Я думал, что вы знаете.
Кособоков ринулся в мастерские. И увидел невероятную картину. В центре Качурин с автогенным аппаратом, вокруг него толпа помощников, а за ними зрители за животы держатся, и хохот стоит в мастерских: сроду такого не было.
— Так, а теперь пришпилим этому бесенку хвост, — говорил Качурин, выхватывая кусок металла щипцами. — И тут, конечно, у нас задачка, каким образом этот хвост пришпиливать, чтобы он книзу торчал или кверху?
— А какая разница? — спрашивали сверху зрители.
— А разница такая, что этот бесенок с характером да перепуганный, Пушкин пишет о нем:
Бедненький бес
Под кобылу подлез,
Понатужился,
Понапружился,
Приподнял кобылу, два шага шагнул,
На третьем упал, ножки протянул.
Какой же у бесенка хвост, кверху или книзу?
— Книзу! — закричала детвора.
— Вот это правильно! — подтвердил Качурин, и тут же смешной хвостик был приварен бесенку. — А теперь послушайте, что Балда сказал бесенку:
«Глупый ты бес,
Куда ж ты за нами полез?
И руками-то снести не смог,
А я, смотри, снесу промеж ног».
Ну, как там у нас дела обстоят с лошадкой и Балдой?
— Готова, лошадка, и Балда готов, — кричали откуда-то из глубины.
— Дорогу, братцы, — кричал Качурин, расступилась детвора, хохот, несут кобылу для Балды, место расчищают для новой картины.
Кособоков через десять минут в телефонную трубку кричал одному из своих покровителей, заведующему роно:
— Иван Макарович, нашел то, что всю жизнь искал! Трудовика-виртуоза. Что умеет? Все. Лудит, паяет, ведра починяет. И весь комплекс работ в современном производстве: слесарь, сварщик, кузнец, фрезеровщик, по дереву специалист. Давайте хотя бы временно я приказ отдам. У меня есть ставка. И по хозрасчетным мастерским есть какие-то копейки. Ну лады, конечно же, на мой страх и риск. Важно только ввязаться, а потом оно само раскрутится.
И Кособоков вызвал Качурина. Он любил ошеломительные варианты. Любил демонстрировать свою самостоятельность. Любил поиграть.
— Так что у вас? Слушаю, — строго сказал Кособоков, рассматривая скромненькое одеяние трудовика.
Стал было объяснять бедный Качурин про свои мытарства с пробиванием в школах производительного труда, объяснял, объяснял и наконец сказал, что очень бы хотел попробовать поработать в такой известной школе. А сам дрожит от робости. А Кособоков тут ему раз — и листок бумаги подает:
— Это приказ о вашем временном назначении. Копия. А первый экземпляр отдан в бухгалтерию для оплаты. С сегодняшнего дня вы работает в нашей школе. Поздравляю!
И не рад был Кособоков этой своей игре. Побледнел Качурин, ушам своим не верит: вот так сразу, как в сказке. Заплакал и, как его ни обласкивал Кособоков, не мог успокоиться долго.
Так вошел Качурин в кособоковский коллектив, принял все его идеи, полюбил Святко, Анохина и Рогова. И единственное, чего не мог понять, — из-за чего эти прекрасные его новые знакомые так спорят между собой, что готовы глотку перегрызть друг другу?
Особенно пугали его споры Рогова. Дело в том, что Виталия Львовича Рогова Качурин считал человеком особенным. Он еще там, у себя в Сибири, зачитывался роговскими статьями. Его считали признанным «первооткрывателем первооткрывателей». Он потом и о Качурине первый написал статью. Правда, было в роговской статье одно местечко, которое очень не понравилось Качурину, но он виду не показал.