Страница 5 из 220
— Ты хочешь свернуть меня к педологии. Не выйдет! Наша педагогика имеет дело прежде всего с коллективом, и только коллектив гарантирует развитие личности.
— А ты не задумывался над тем, почему Макаренко содействовал изгнаниям и даже репрессиям тех педагогов-гуманистов, которые начинали создавать новую школу с Крупской, Луначарским, Блонским, Иорданским и другими?
— Ну, милый мой! — изумился Кособоков. — Макаренко, как тебе известно, сам ждал, что его вот-вот заберут. Об этом рассказывает его жена, Галина Стахиевна. А то, что он создавал систему воспитания диктаторского типа, то это давно известно, наша задача очистить Макаренко от авторитаризма.
— Стоп! Разве авторитаризм можно очистить? Как ты считаешь? Например, кто-то из педагогов говорил: «Я за хороший диктат, потому что я по природе своей диктатор, по темпераменту, по типу крови». Выходит, что ты в конечном счете за диктатуру учителя в школе. За более мягкую диктатуру, без репрессий, наказаний и унижений.
— Я за железную дисциплину, — отвечал Кособоков, — которую устанавливают педагоги вместе с детьми.
А потом наступил второй период нашей жизни, период, который нынче именуют застойным, здесь идейно мы во многом разошлись, ибо на этом этапе Кособоков меня предал, так по крайней мере я считал. В середине шестидесятых годов самого Кособокова вышвырнули из его знаменитой школы, впрочем, тут же Эдварда, как талантливого человека, взяли в Научное Ведомство, предложив ему защититься по совокупности опубликованных работ. Меня вслед за ним постигла та же участь. Я тоже защитился, и мы сделали попытку создать совсем новую школу: он был в роли научного куратора, при его Отделе была моя школа, и я в роли организатора эксперимента.
В этот период я продолжал заниматься исключительно проблемой антиавторитарного воспитания, Кособоков меня поддерживал, но сам в запретную остроту не лез, приговаривая:
— Так можно лишиться, брат, всех основных приварков, а это не престижно.
Сказать, что Кособоков был циником или стяжателем, который готов продать себя за похлебку, я не могу; в Кособокове жил своей сложной жизнью его крепкий талант, который иногда вырывался из него, и он забывал о том, что надо дорожить «приварками», влезал в самую гущу педагогических боев, спохватывался потом, каялся, ему никто не верил, а он снова забывался, снова кого-то защищал, а потом, видя, что его защита ставит его самого на край гибели, предавал того, кого защищал, оправдываясь:
— Тактика требует гибких отступлений. Ни в коем случае нельзя уступать троглодитам занятых позиций. Надо укрепляться, это даст возможность потом помогать по-настоящему талантливым людям…
— Есть закон, — отвечал я ему. — Если в нравственные побуждения или действия вкраплена хоть крохотная частичка безнравственности, то все нравственные замыслы и действия обречены на перерождение…
— Опять ты за свои фанаберии. Я и сам знаю, что цель не оправдывает любые средства. Это в теории. А жизнь оправдывает и насилия, и обманы, и даже…
— Предательства, — подсказал я.
— Устал я от твоих теоретических закидонов.
И он предал меня и делал отчаянные попытки объяснить, что это предательство вовсе не предательство, а проявление его мудрой тактики, которая на новом витке с удвоенной силой даст ему возможность взять реванш, защитить меня, подняться на новую высоту.
И только в третий период нашего общения (скажу точно, с 1985 года) я понял, насколько сложны эти проклятые переплетения Христовых и антихристовых действий, насколько опасны рассудочно-логичные ухищрения нашего ума, делающего уступки дьяволу, злу.
— А истинных причин-то так никто и не узнает, почему они сознались, почему стали себя оговаривать, — сказал однажды — было это совсем недавно — Кособоков, рассматривая коньяк на свет. Я тут читал одного историка, который утверждает, что мы не можем отречься от сталинизма, потому что отречение от самих себя невозможно. Мы любим в себе именно сталинизм. В этом наша единственная, биологическая потребность.
— Потому что сталинизм — явление отнюдь не только отечественного производства. Это явление мирового масштаба: Цезарь, Наполеон, Гитлер, ты это хочешь сказать?
— Не совсем это. В сталинизме есть и здоровое начало. Если мы это сумеем понять, мы поймем и самих себя, и то, каким следует строить будущее.
— Ты очень близок к сегодняшним мерзавцам, которые готовы оправдать и жертвы, и репрессии, и возможные варианты возвращения к Прошлому.
— А я еще раз хочу тебе сказать, пока мы не узнаем истинных причин, почему такие стойкие люди, как Бухарин, Каменев, Зиновьев, Рыков, все, одним словом, не то чтобы сломались, а воспели славу Режиму, который их казнил…
— Эти причины объяснены! — Я вскочил. — Их многократно на разные лады перепевали. Известно, например, что Сталин лично изложил Каменеву и Зиновьеву условия их поведения на процессе, а затем Вышинский и его подручные, например, такой дьявол, как следователь Черток, эти условия каждый день вдалбливали в заключенных, чередуя эти вдалбливания с пытками и издевательствами, угрозами и обещаниями.
— И какие же это, по-твоему, условия? — Он, прищурившись, взглянул на меня и хмыкнул.
Я разозлился: в стране — перестройка, и казалось бы, моя правота, растоптанная было этим проклятым застоем, должна восторжествовать, ан нет, напротив, меня вновь втаптывали в грязь, выползли наверх подставные лица Ларионова, Григорьева, Рискунова, их называли пристроившимися к перестройке, но от этого мне было не легче.
Господи, думал я, как же все меняется в этом мире! Когда-то Ларионов шел в одной упряжке с Кособоковым, взлетел на высокую должность заведующего отделом НИИ воспитания, в хрущевскую оттепель стал певцом демократии и школьного самоуправления, а потом в годы застоя стал утверждать авторитарную карательную педагогику, сомкнулся с Рискуновым, который сделал карьеру (стал директором НИИ) на том, что уничтожил последние демократические преобразования в школе, возникшие в реформу 1958 года. В стороне будто стоял член Президиума Научного Ведомства Григорьев, наблюдал за борьбой Кособокова и Ларионова, с которыми воевал, в свою очередь, Рискунов воевал с обоими, потому что Президиум устраивала эта война. Григорьев попеременно поддерживал то Ларионова, то Рискунова, то Кособокова: воистину осуществлял принцип — разделяй и властвуй!