Страница 4 из 220
— Нельзя иначе. Нельзя терять ни секунды. Промедление смерти подобно. Почему ты сидишь, мягко говоря, в яме? Потому что там не успел, там случай упустил, а там слабинку дал.
— Кто-то сказал, что истинный успех измеряется ценою падения.
— Это все теория. Болтовня…
И я завидовал его силе, его уверенности; и клял почем зря свою размагниченную душу, свою несобранность, свое неумение управлять собой. Он мне однажды заметил:
— Ты глуп. Ты не в состоянии распорядиться своими достоинствами.
— А в тебе чересчур много ума, но ты тоже не реализуешь себя.
— Я создаю базу. Создам, а потом растрачусь до последнего глотка…
И вот — этого не случилось.
— Он рухнул, как бык, — тихо сказала Оксана.
— Как это произошло?
— В тот вечер я, Соснова и Святко были у него. Он много говорил о младшей дочери: «Теперь у меня одна забота: довести Марину до ума. Успею ли?» И просил нас: «Пообещайте, если что случится со мной, помочь ей». Мы все трое в один голос: «Откуда такие мысли?»
— А он?
— Он смеялся. Впрочем, сказал: «В последнее время все чаще и чаще думаю о смерти».
— Это не похоже на него, — сказал я. — Он был сама жизнь.
— Само буйство жизни, — поправила Оксана.
— А в котором часу вы ушли от Эдварда?
— В одиннадцать. Он сказал, что к нему должен прийти брат. А я, ты знаешь это, терпеть не могу эту чудовищную мумию. Поэтому и стала торопить всех.
— И сколько пробыл у него Каспиров?
— Он умер, когда ушел Каспиров. Он взял у него какие-то рыболовные принадлежности и тут же ушел.
— Что-то тут неладное, — пробормотал я. Однако не стал продолжать свою мысль.
Потом на самую смерть Кособокова наслоились легенды. Говорили, будто он в тот день сказал: «Завтра будет поздно». Эти роковые слова действительно были произнесены и вечером, когда он подытожил: «Ну, братцы, все. Конец близок уже…» Я не верил во все эти басни…
Я подошел к Каспирову. Он стоял у гроба, тихий и как всегда стыдливо-загадочный. Сказал мне совершенно нелепую фразу:
— Смотрите, какой Эдвард красивый.
— Вы с ним расстались за час до смерти?
— Думаю, что за полчаса, — поправил меня как-то быстро Каспиров. — Никогда не думал, что мне придется хоронить Эдварда. Я его на прошлой неделе фотографировал. Прекрасные снимки получились. Зайдите как-нибудь. Покажу.
— Я слышал, что Эдвард что-то писал о вас? Роман?
Белое веко Каспирова вздрогнуло.
— Ничего он не писал. Никогда никаких романов Эдвард не писал, — сказал он нервно.
— А что особенного? Он всегда говорил, что вы человек — исключительный. Что о вас можно…
— Не говорите ерунды… — пробурчал он раздраженно. И отошел в сторону.
А когда мы возвращались с похорон, он подошел ко мне и сказал:
— Вы уж меня извините. Не в себе я. Обязательно приходите ко мне. Я вам что-то покажу.
2
Он раньше меня стал директором школы, и о нем говорили, что он второй Макаренко. Первая статья обо мне называлась «Педагогическая поэма Владимира Попова». Наши мозги были завалены одним и тем же педагогическим мусором: главное коллектив, а не личность! Будут труд и хозрасчетные мастерские — будет и нравственность! Детская радость — превыше всего, и нет места печали в бравом школьном общении! Во многом совпадали наши вкусы и социальные ориентации. В наших лицах и манерах была та раскованная дерзость, которая приобретается лишь крутым и трудным детством, когда сомнительные занятия соединяются с риском, насилием и опасностью. Мы исповедовали сильную личность и стремились воспитывать нравственно и физически здоровых людей. Мы любили литературу и мечтали в молодости написать «роман века», а между тем печатали очерки и статьи в разных изданиях, очерки и статьи о нашем педагогическом труде, дидактичные и тяжеловесные.
Не лишенные экстремизма, мы вели себя так, будто уже взяли бога за бороду: почем зря отстаивали свои убеждения, не ведая того, что эти убеждения были довольно грубой смесью бодряческого оптимизма и ограниченной рассудочности.
Мы хотели быть реформаторами. К этому звала нас тогдашняя оттепель 56–57 годов. Кособоков врывался в педагогические аудитории, как буря. Он сметал существующие программы, проекты учебников, способов развития детей. Ему, как и мне, казалось тогда, что мы утверждаем подлинную демократию, за которую готовы пойти на любой крест. Так считали мы, наверное, потому, что к тому времени дороги к крестам были смыты реабилитационной волной: уже был расстрелян главный палач страны, уже прозвучали правдивые слова на XX съезде партии, уже были открыты шлюзы для новой жизни.
Подогреваемые ложным бесстрашием, мы с открытым забралом рвались в неведомый бой, на сто процентов убежденные в своей абсолютной правоте. Я говорю «ложным бесстрашием», потому что страх сидел во мне и в нем, ибо оба мы были пострадавшими и оба, не сговариваясь, скрывали свое прошлое. Его отца преследовали в том числе и за то, что он слишком рьяно проводил коллективизацию, а моего отца сгноили в болотах Севера, потому что он делал попытку сопротивляться коллективизации. Я иногда думал о том, что, может быть, именно кособоковский отец и лишил меня детства, сделал сиротой, обрек на нищенство, заронил в мою душу страх, от которого я никогда не избавлюсь. Думаю, что Кособоков, напротив, считал, что по отношению к моему отцу его отец был прав: надо же было ликвидировать кулачество как класс, хотя мой отец никогда не был не только кулаком, но даже и зажиточным крестьянином. Его вина состояла лишь в том, что он в 1930 году построил себе дом, который приглянулся одной сельской сволочи, писавшей доносы и служившей на побегушках у таких важных персон, как Кособоков-старший. Хотя мы и не говорили о Прошлом, а все равно в подтексте наших отношений всегда было внутреннее стремление освободиться от пут, которыми спеленало нас Прошлое. В первое время, то есть в оттепельный период, эта струя была родниково чистой. Под влиянием перемен мы создавали новые школы, и нашими лозунгами были: самоуправление, демократия, творческий коллектив, производительный труд, развитие педагогического творчества. Только к концу оттепели я будто очнулся и стал корректировать ту педагогику, которую мы сообща с Эдвардом утверждали. Тогда-то и произошел у меня первый конфликт с ним. Я говорил:
— Мы оба создавали с тобой праведную казарму, а не новую школу. В наших установках есть все, кроме личности ребенка.