Страница 6 из 220
Мне чужды были их мелкие распри, подсиживания, наветы. Я уходил от клановых игр. Эти игры меня интересовали лишь с одной стороны: хотел понять природу авторитаризма, для этой цели и влезал в Прошлое. Я все глубже погружался в чтение материалов, связанных с гибелью тех, кто даже не сопротивлялся в сталинских казематах, а может быть, сопротивлялся, да мы этого не знаем. Я искал причины их самооговоров, и мой интерес был отнюдь не чисто исторический; Пытался в своей душе найти объяснение тому, каким я был все эти годы, какими были мои близкие друзья и каким мне быть в ближайшем будущем. Я стал чувствительным к социальной лжи. Считал: меня в нее не затащить. Теперь, когда жизнь в основном прожита, не влезу я в новую петлю. Пусть лучше сдохну таким, каким стал теперь, освободившись от пут. Я перебирал в памяти те ситуации, когда высвечивались посулы мне, те же гнусные «приварки», о которых постоянно твердил Кособоков, а я отказывался заглатывать крючки, воротил рожу, чтобы и случайно не соблазниться приманкой, и когда это удавалось, вдыхал свободной грудью. Как же прекрасно чувствовать себя сознающим свою честность, свою свободу от кланов, где надо периодически вымарывать совесть, получать блага за недостойные поступки! Я думал о некоем законе нравственного взаимообмена: отдал крохотку чистой своей души, тут же взамен получил щепотку дьявольской гадости, и она пошла по тебе, по нервам, по крови, по телу. Я говорил об этом Кособокову, а он улыбался, впрочем, соглашался со мной, сетовал на обстоятельства: такова, дескать, жизнь.
Влезая в трагические ситуации погибших и пострадавших, я пытался осмыслить моменты и собственных падений, и падений тех, кого я знал. Когда у меня случались беды вслед за проявлением моей честности или принципиальности, Кособоков замечал, успокаивая: «За все надо платить, брат. Доброе имя немало стоит, в наши дни». — «Чем же платить?» — «Тут плата особая: побои, лишения…» Однажды я не выдержал и спросил его: «А чем ты расплачиваешься за «приварки»?» Он промолчал, а я добавил: «Есть только одна форма расплаты за те подачки, которые выбрасывают своим шавкам сильные мира сего». — «Какая же это расплата?» — насторожился тогда Кособоков, но я перевел разговор на другую тему — почему-то стало стыдно…
И вот сейчас опять он щурился и спрашивал: «Какие это условия?», будто не понимал, что я имею в виду. Я ответил кратко:
— Предательство! — И добавил: — Для меня важно понять механизм этой сделки. Механизм сделки Добра и Зла.
— Скорее двух Зол, если ты имеешь в виду борьбу Сталина со своими врагами.
— Не совсем так. Зло раскаявшееся, зло измученное и истерзанное непременно становится добром, иначе все становится бессмысленным.
Я говорил о том, что Каменев и Зиновьев после двух лет мучений оплатили свои грехи, они преобразились духовно, и именно это преображение и необходимо было Сталину. И вот очистив их души, подготовив их к великой своей социально-нравственной акции, именуемой Процессом, он поставил перед ними условия, а точнее, только одно условие: повести себя предельно честно, предельно нравственно, а это означало: признаться во всех своих преступлениях — убийство Кирова, заговор против других вождей, — им был дан последний шанс — сделать это предельно убедительно, чтобы массы поверили и чтобы убедить весь мир в правоте первой страны в мире, строящей во вражеском кольце социализм, нужны не просто пламенные речи, нужны высокие доказательства, нужно, чтобы эти доказательства представили единомышленники Троцкого, нужно, чтобы изнутри взорвался враждебный Сталину мир.
— Я думаю, что Сталин учил дознавателей: надо по потолку пройти, в лепешку разбиться, но заставить бывших революционеров с отмытой совестью заговорить в полный голос, пойти на последние жертвы, может быть, даже и умереть, то есть выполнить последнюю волю партии и ее вождей, — продолжал я. — А за это, конечно же, будет какая-то скидка их семьям, может и выпустятдетей из застенков, дадут хорошие дачи, помогут получить образование и жить вполне в нормальных условиях. Ведь Каменеву обещали, что если он на процессе выполнит все условия, то его двух сыновей выпустят из тюрьмы, где они находились фактически в качестве заложников, а его, Каменева, в скором времени помилуют, даже заготовлено решение о помиловании, которое показали Каменеву, показали и пообещали, что и его, Каменева, вместе с Зиновьевым отправят на их собственнее дачи, которые, кстати, рядом расположены, и сидите себе, пишите мемуары, разрабатывайте теории…
— К чему ты эту бодягу развел?! — ожег взглядом Кособоков. — Уж не думаешь ли ты, что что-то разгадал?..
— Не думаю. Я убежден, что сталинизмом создан предельно простой механизм отлавливания человеческих душ. Согласись, тебя ведь тоже поймали на крючок. Тогда, в шестьдесят пятом, ты понадобился им, и они тебя привлекли, чтобы ты пел под их команду, ты стал петь, и они отвалили тебе все твои «приварки»: зарубежные командировки, новую квартиру, правда, тебе не дали ещё членкорства, но за это нужно будет еще вымараться.
Я захмелел и наговорил Кособокову много разного. Он не вытерпел, распахнул передо мной дверь и выставил меня. Я уходил и кричал:
— Ты у братца своего спроси, за что мерзавцам дают «приварки»! Каспиров знает!
3
В свое время Кособоков не просто познакомил меня со своим братом — это было году в шестьдесят пятом. Он просил меня пристроить Валентина Александровича в школу, которой и руководил и при которой была научная лаборатория. Вакансии были, и я взял Каспирова на полставки лаборанта, он стал вести с ребятами занятия по кино- и фотоделу. Каспиров был великолепным специалистом, и с ним было интересно беседовать. Кроме того, он обладал необыкновенной выдержкой и терпением. А такое качество в педагогическом коллективе — достоинство.
— Гляди, коварен мой братец, оттяпает тебе полбашки и скажет: «Так и было», — шутил Кособоков.