Страница 49 из 220
Нет, Кособокова точно подменили. Я глядел на него и не узнавал. Хотелось закричать: «Где ты, прежний Эдвард Кособоков?!» А он улыбнулся, прищелкнул пальцами, стряхнул со своего блистательного французского костюма (еще не сносил) пылинку, бросил мне щегольское: «Чао» и неторопливо пошел от меня прочь. Позднее он меня будет поучать: «Все надо менять, брат. В науке все по-другому. От многих привычек надо отказываться. Даже от походки, от манеры говорить, от жестов, взглядов. Старайся ходить не спеша, вставать медленно, говорить, не комкая слов, взвешивая каждую фразу. Осваивай молчание, паузы, как методы общения. Пусть другие балаболят. А ты сиди и слушай. Постарайся отработать глубокомысленную гримасу. Да-да, именно гримасу. И не грешно перед зеркалом поупражняться. Попробуй найти свойственное только тебе серьезное выражение. Гримаса должна выражать светлый ум и скромность. Скромность во всем. А ты напялил на себя оранжевую рубаху. Наука — это тебе не цыганский табор. И ты не тореадор! А эти темноватые твои очки? Выкинь ты их, брат. И на ученых советах сиди в третьем или четвертом ряду, а не на галерке с девицами да аспирантишками. Сиди и делай вид, что ты слушаешь так, будто речь идет о присуждении тебе Нобелевской премии. Заинтересованно слушай. У них, у наших научных старцев, больше ничего в жизни не осталось: только вот эти пошлые выступления на ученых советах. Продолдонят свои глупости на трибуне — и целую неделю в счастье пребывают. Им нужны слушатели. Поэтому периодически подходи к динозаврам и говори: «Вы знаете, вот эта ваша мысль просто чудо». И говори так, чтобы эти ископаемые поверили тебе. Чтобы не почуяли подхалимажа. Не любят они этого. Или просто дурачком прикинься, этаким провинциалом, подойди и ляпни: «А где у вас можно прочитать об этом? Вы так оригинально выразили свою мысль». А потом, как ты ходишь? Сумка через плечо! Это тоже раздражает! Портфель, брат, портфель, вместительный, из желтой кожи, с двумя металлическими замками, ни в коей мере не из паршивой клеенки, настоящая должна быть кожа, это подкупает, действует, и запомни: портфель не должен быть пустым, ты не дипломат и не начальник главка, чтобы с пустыми портфелями шастать, ты ученик, ты раб, ты таскаешь в своем кофре учения классиков и основополагающие труды этих старцев. Периодически вытаскивай из портфеля то одну, то другую книгу и ройся в ней, отмечай чего-нибудь карандашиком. У тебя обязательно спросят: «Что это у вас, батенька, за фолианты?» А ты спокойно: «Ничего особенного: «Фундаментальные исследования в области психологии», «Основы генетики», «Очерки труда учителя» и книга о реформе образования в шестидесятые годы прошлого столетия». Поверь мне, это действует. Западает в башку: «Читает, сукин сын. Серьезный». И не лезь ты с выступлениями. Напротив, если тебе предложат выступить, откажись: «Ну что вы? Я еще новичок в науке!» Скажешь так — и еще один шар в лузе: скромный, не нахал, не прет, как танк. Терпеть не могут первооткрывателей. Я это на своей шкуре испытал. А тебе за так дарю всю эту непростую науку вхождения в новый мир».
«В старый», — сказал я.
«Ты не остри. Делай, что тебе старшие говорят. И никаких кошек, никаких моделей. Кстати, если тебе нужна настоящая живая сиамская кошка, могу помочь. Тут у одной моей приятельницы кошенция окотилась…»
Я промолчал.
20
Теперь на похоронах я все ждал встречи с бывшими единомышленниками Кособокова: Святко, Анохиным, Качуриным и Роговым. О каждом из них я много думал и не только потому, что и мне пришлось с ними работать, и, конечно же, не потому, что они меня тоже, впрочем, исключая Рогова, предали. В какой-то момент я стал относиться к ним с безразличием. Они для меня были как бы не в счет. Вот предательство Кособокова меня задевало, а Анохина, Святко и Качурина — нет.
Я и не называл их предательство по отношению ко мне предательством или подлостью. Каждый из них, как тетерев на току, пел только свою песню. И не желал слышать других: «Я все равно не слышу твоих стонов, потому что я пою высокие божественные псалмы, и только в их святость я верю, верю искренне, до конца». Разве можно назвать такую преданность своим идеалам предательством по отношению к другим. Но… Это были «их личные идеалы». Это были, пожалуй, неплохие идеалы. Но к ним слишком уж примешивалось личностное, точнее собственническое со всем грузом ошибок, и потому их упование на свой идеал обращалось в жестокость к другим. Как и всякая нравственная глухота, их вера уничтожала любое инакомыслие.
Я бы и современным правдоискателям от педагогики, и тем, которые придут им на смену, посоветовал: «Учитесь слышать своих коллег, учитесь подвергать сомнению все, что вами наработано, будьте беспощадны к себе и великодушны ко всем, кто рядом с вами». Не могу себя упрекнуть только в одном: я не радовался поражениям ни Кособокова, ни этой четверки. Не использовал свои педагогические идеалы в качестве дубинок, кинжалов и прочего оружия нападения. Зато всякий раз, когда я был несправедливо бит, я оставался в одиночестве, и мои единомышленники своими «идеалами» и «доктринами» как на острые пики подхватывали меня. Иногда меня озаряла мысль: они отторгают меня, чтобы заверить кого-то: «Мы не с ним!» Но больше всего, чуяло мое сердце, они хотели убедить других в том, что именно я, а не они — средоточие заблуждений, они точно говорили: «Глядите, вот он! Тоже в пророки захотел, а мы его так легонько поддели — вот он и оказался на своей излюбленной высоте, пусть витает в небесах…» А мне хотелось крикнуть оттуда сверху: «Да нет же, я весь от земли — и мне нечего делать в небесах так долго. Небеса нужны мне, как и всякому человеку, чтобы свет был, чтобы солнце было, чтобы живительный дождь был…» Они смеялись. И громче всех, и злее всех смеялся Святко. Он сверху казался особенно схожим с гигантом на картине Пикассо. Впрочем, сходство было внешним, Святко был помельче, а потому, может быть, поехиднее.